Вот
я задаю тебе задачку: в течение трех секунд закончи последним словом
фразу: «Театр начинается с ...». Раз-два-три! Браво, молодец!
Действительно, Станиславский утверждал, что с вешалки. Но это для
зрителя! А для артиста?
Не мучайся: я уже приготовил ответ! Я — Борис Львович, режиссер и
актер, тридцать лет работающий в театре и на эстраде, знаю, где
находится то место, с которого в театре начинается... ну, если не всё,
то очень многое! За мной, читатель — иди, не робей: в театр не пускают
посторонних, но я проведу!
Вот он, этот уголок, любимый сердцу каждого артиста: «АКТЕРСКАЯ
КУРИЛКА»! Здесь артист проводит все минуты, свободные от репетиций и
спектаклей — даже если не курит! Здесь, в актерской курилке, он услышит
новый анекдот, здесь расскажет свой анекдот, который, сгорая от
предвкушения успеха, заготовил вчера, и хохот товарищей по профессии
будет ему высшей наградой! А если анекдот старый, все равно будут
хохотать, как будто слышат впервые: во-первых, рассказано классно, а
во-вторых, — каждый рвется следующим и тоже ждет успеха Вот так и
расцветает пышным цветом здесь, в курилке, уникальный Театр актерской
байки, в который не допускается зритель с улицы, да в нем и нет нужды,
ибо здесь артисты играют друг для друга. Играют взахлеб, заводясь с
пол-оборота, потому что «пройти» среди своих гораздо труднее и важнее!..
А кто персонажи этого театра? Да все те же «люди актерской
курилки», самые замечательные и талантливые из «богемы», чьи реплики,
каламбуры, оговорки разлетались «от Москвы до самых до окраин»,
передавались из курилки в курилку, от старых актеров молодым, и так жили
и живут, хотя их авторы давно уже в мире ином. Но артист забегает в
курилку, делает первую затяжку и начинает: «Однажды Раневская
сказала...» Не успевает аудитория отхохотатъ, как уже торопится встрять
следующий: «Говорят, Утесов однажды...» А там и Райкин, и Ливанов, и
Светлов, и Яншин... Да и нынешних не обойдут: одних баек про Кобзона
сколько!
Я всю жизнь эти байки преданно любил, собирал и рассказывал. Но
как-то раз подумал: «А почему им судьба так и бродить по кругу среди
своих? Чего ж такому добру пропадать?!»
И вот однажды в Московском Театре Эстрады — на лучшей эстрадной
площадке России, овеянной именами Райкина, Утесова, Шульженко — прошла
серия представлений «Смешные байки из актерской курилки». То, что еще
недавно было достоянием завсегдатаев творческих «Домов», вышло «в
народ». При битком набитых залах Борис Брунов, Лев Дуров, Евгений Весник,
Евгений Симонов, Юрий Никулин, Вячеслав Шалевич, Тамара Кушелевская,
Юрий Григорьев, Алик Левенбук, Вячеслав Войнаровский и другие мастера «баечного»
дела предстали во всем блеске этого редкого жанра. «Ах, какой это был
прелестный вечер в Театре Эстрады, на берегу Москва-реки!» — воскликнул
обычно такой грозный фельетонист Эдуард Графов на страницах газеты
«Культура» 30 ноября 1992 года. — Большое спасибо Борису Львовичу за эту
затею!»
Успех этих вечеров и подвигнул меня на то, чтобы сесть за машинку
и придать устному фольклору литературный вид. Первая «Актерская курилка»
вышла в 1995 году и немедленно была расхватана с прилавков. В эту,
вторую книжку, та первая вошла большей частью, и еще почти столько же
добавлено.
И вновь предупреждаю, ВНИМАНИЕ! Если кому-то из знатоков
какая-либо история известна в другой интерпретации — не торопитесь
бросить в меня камень! Байка — она байка и есть: как услышал, так и
передаю дальше! А если чего и добавил, так совсем чуть-чуть, честное
слово!
То же самое — теоретикам театра и эстрады: байка есть вещь
несерьезная, документом служить не может, так что прежде, чем вставлять
ее в диссертацию или телепередачу, подумайте хорошенько!..
Ну, вроде всё. Теперь читай, читатель! И если, дойдя до конца
книжки, ты ни разу не улыбнешься, начни читать сначала, но при этом
пусть во время чтения кто-нибудь из близких тебя щекочет!
Всей душой твой
Борис Львович
(последнее, кстати, не отчество, а фамилия!)
Каждый,
хоть сколько-нибудь интересующийся театром, знает, что великие мэтры
российской сцены, «отцы-основатели» МХАТ Станиславский и
Немирович-Данченко поссорились еще до революции и не общались до конца
дней своих. МХАТ практически представлял собою два театра: контора
Станиславского — контора Немировича, секретарь того — секретарь другого,
артисты того — артисты этого... Неудобство, чего и говорить! Словом,
однажды, говорят, было решено их помирить. Образовалась инициативная
группа, провелись переговоры и, наконец, был создан сценарий примирения.
После спектакля «Царь Федор Иоанович», поставленного ими когда-то
совместно к открытию театра, на сцене должна была выстроиться вся
труппа. Под торжественную музыку и аплодисменты справа должен был выйти
Станиславский, слева — Немирович. Сойдясь в центре, они пожмут друг
другу руки на вечный мир и дружбу. Крики «ура», цветы и прочее...
Корифеи сценарий приняли: им самим давно надоела дурацкая ситуация.
В назначенный день всё пошло как по маслу: труппа выстроилась,
грянула музыка, корифеи двинулись из кулис навстречу друг другу... Но
Станиславский был громадина, почти вдвое выше Немировича, и своими
длинными ногами успел к середине сцены чуть раньше. Немирович, увидев
это, заторопился, зацепился ножками за ковер и грохнулся прямо к ногам
соратника. Станиславский оторопело поглядел на лежащего у ног
Немировича, развел руками и пробасил: «Ну-у... Зачем же уж так-то?..»
Больше они не разговаривали никогда.
Великий дока по части театра,
Станиславский в реальной жизни был наивен, как малое дитя. Легендарными
стали его безуспешные попытки уяснить систему взаимоотношений при
Советской власти. Имевший массу льгот и привилегий, он никак не мог
запомнить даже словосочетание «закрытый распределитель». «Кушайте
фрукты, — угощал он гостей, — они, знаете ли, из "тайного закрепителя"!»
После чего делал испуганные глаза, прикладывал палец к губам и говорил:
«Тс-с-с!»...
Однажды Станиславский сидел в ложе со Сталиным, хаживавшим во МХАТ
довольно часто. Просматривая репертуар, «лучший друг советских артистов»
ткнул пальцем в листок: «А па-чи-му мы давно нэ видим в рэ-пэр-ту-арэ "Дны
Турбыных" пысатэля Булгакова?» Станиславский всплеснул руками, приложив
палец к губам, произнес «Тс-с-с!», прокрался на цыпочках к двери ложи,
заглянул за портьеру — нет ли кого, так же на цыпочках вернулся к
Сталину, еще раз сказал «Тс-с-с!», после чего прошептал вождю на ухо,
показывая пальцем в потолок: «ОНИ за-пре-тили!! Только это ужасный
секрет!»
Насмеявшись вволю, Сталин серьезно заверил: «Оны раз-рэ-шат!
Сдэлаэм!»
...Звоня Великому вождю, вежливый Станиславский всякий раз
оговаривал: «Товарищ Сталин! Извините Бога ради, никак не могу запомнить
вашего имени-отчества!..»
В
Малом театре служил когда-то актер Михаил Францевич Ленин, помимо всего
прочего знаменитый тем, что году в восемнадцатом дал в газету
объявление: «Прошу не путать меня с политическим авантюристом,
присвоившим себе мой псевдоним!». Рассказывают, что однажды прибежали
посыльные в кабинет к Станиславскому и закричали: «Константин Сергеевич,
несчастье: Ленин умер!» «А-ах, Михаил Францевич!» — вскинул руки
Станиславский. «Нет — Владимир Ильич!» «Тьфу-тьфу-тьфу, — застучал по
дереву Станиславский, — тьфу-тьфу-тьфу!.. »
Станиславский долго лечился за границей и, наконец, вернулся в Москву. По традиции труппа должна была встретить его торжественной речью. Старики долго уступали друг другу эту честь, а потом сговорились и спихнули это дело на молодого в то время Иосифа Моисеевича Раевского. В помощь ему отрядили пожилую актрису Кореневу. Раевский ночь не спал — написал текст, вызубрил и отрепетировал. Коренева приняла и одобрила. В назначенный день Раевский, стоя перед сидящим в кресле Станиславским и чувствуя за спиной дыхание великих «стариков», так разволновался, что все забыл, перепутал и позорно убежал, еле закончив. Станиславский усмехнулся и произнес ответную речь, в которой благодарил всех, кто помог ему организовать прекрасную поездку, проводил его и встретил. «И особенное спасибо, — подчеркнул он, — нашему дорогому Иосифу Виссарионовичу!» И в этот момент Коренева, обнимая и утешая вконец расстроенного Раевского, заметила: «Видите, голубчик, Константин Сергеевич тоже волнуется: даже отчество ваше перепутал!»
В 1960 году труппе МХАТ представляли молодых актеров, вновь принятых в театр. А незадолго до этого Хрущев «разоблачил» так называемую «антипартийную группировку Маленкова-Кагановича-Молотова». И вот ведущий провозглашает имя одного из молодых: «Вячеслав Михайлович Невинный!» И тут же раздается бас остроумца Ливанова: «Вячеслав Михайлович... НЕВИННЫЙ? Вот новость! А Лазарь Моисеевич?!»
Борис
Ливанов, по свидетельству хранителя мхатовской истории Владлена
Давыдова, постоянно подшучивал над другим великим мхатовцем — Владимиром
Белокуровым. Тот был человек, к юмору не склонный, и однажды повесил на
дверь своей гримуборной медную табличку с полным титулом: «Народный
артист СССР, Лауреат Государственной премии, профессор Владимир
Вячеславович Белокуров». Ливанов же, улучив момент, прилепил под ней
мощным клеем листок бумаги с надписью: «Ежедневный прием — от 500 до 700
граммов»!
А то еще Белокуров съездил в Финляндию и привез себе оттуда
шикарный свитер, синий с двумя полосами — одна по талии, другая по
груди. Он ходил по театру, гордо показывая всем обнову, а за ним на
цыпочках двигался Ливанов и шепотом сообщал коллегам значение полос.
«Линии налива! — вещал он и показывал рукой. — До спектакля, после
спектакля!»
Идет заседание Художественного совета Министерства Культуры СССР по приемке и закупке новых пьес. Министр на все лады расхваливает пьесу Софронова «Старым казачьим способом». С места звучит ехидный бас Бориса Ливанова: «А зачем так длинно? Почему бы ему не назвать пьесу просто: «Раком»!
Эту
историю мне рассказал московский актер Геннадий Портер. Когда-то много
лет назад он поступал в школу-студию МХАТ, выдержал огромнейший конкурс
и был принят. Курс набирал известнейший мхатовский актер Павел
Массальский. (Даже далекие от театра люди помнят его в роли плохого
американца в кинофильме «Цирк».) И вот где-то на третий день обучения
Массальский, сжав руки и возвысив голос, провозгласил: «Друзья мои,
сегодня к нам на курс придет сам Михаил Николаевич Кедров. Он обратится
к вам, наследникам мхатовских традиций, с приветственным словом.
Слушайте, друзья мои, во все уши и глядите во все глаза: с вами будет
говорить ученик и друг великого Немировича-Данченко!» «Мы сидим просто
мертвые от страха, — рассказывал мне Портер, — шутка ли: сам Кедров! Что
же он скажет нам о театре, какое "петушиное слово"?!
Вот он вошел, сел напротив курса. Смотрит на нас, голова трясется.
Мы замерли, ждем. Он долго так сидел, глядя на нас, тряся головой.
Потом, едва повернув голову к Массальскому, гнусавым своим голосом
сказал: "Курс большой, будем отчислять!" Встал и удалился».
Вот байки, услышанные мною от блестящего
писателя и литературоведа Владимира Яковлевича Лакшина, родители
которого всю жизнь проработали во МХАТе.
Старейший московский актер Мозалевский, в силу своей ужасной
шепелявости весь театральный век простоявший в массовке без единого
слова, тем не менее под конец жизни превратился в памятник самому себе:
шутка ли — столько лет безупречной службы! В день празднования
пятидесятилетия МХАТ на сцену вышли только два артиста, участвовавшие в
самом первом спектакле «Царь Федор Иванович»: премьерша Книппер-Чехова и
вечный массовщик Мозалевский! В те времена вышла мемуарная книга
генерала Игнатьева «50 лет в строю». Мхатовские шутники говорили, что
Мозалевский тоже пишет книгу, которая будет называться «50 лет СТОЮ»...
Ну, книгу — не книгу, а кое-что стал «позволять себе»... Однажды
Немирович-Данченко, имевший пунктиком непременное и доскональное знание
каждым актером биографии своего персонажа, накинулся на него,
переминавшегося с ноги на ногу в толпе гостей в доме Фамусова: «Почему
вы пустой, Мозалевский? Почему не чувствую биографии? Кто ваши родители,
где вы родились, с чем пришли сюда?..» «Ах, Владимир Ивановищь! —
ответил шепелявый корифей. — Не дуриче мне голову, скажите луще, где я
штою!»
Это была такая неслыханная дерзость, что оторопевший Немирович
отстал немедленно...
Этот Мозалевский под конец жизни самозабвенно увлекся строительством дачи. Он приходил за кулисы и громогласно сообщал: «Сегодня посадил смородину!» Потом прикрывал рот рукой и шепотом добавлял: «Черную...» «А почему шепотом?» — недоумевали коллеги. «А, не дай Бог, услышит партком, — так же тихонечко объяснял Мозалевский, — и спросит: "А ПО-ЧЕ-МУ НЕ КРАСНУЮ?!!"»
Старая мхатовская байка: подвыпивший
рабочий сцены, монтируя «Анну Каренину», навтыкал в интерьер мебель из
«Кремлевских курантов». Поднялся страшный скандал: как он мог, как
посмел, в цитадели Великого Искусства — такие страшные проступки!.. «Ды
что ж я такого исделал? — упирался монтировщик. — Креслы — они креслы и
есть, хоть ты как их возьми...»
«Да как же вы не понимаете, — орут на него помрежи, — это же
абсолютно не та эпоха!!» Совсем достали бедного: он упер руки в боки и
возопил: «Эпоха не та? А питания — та?!!»
Марчелло
Мастрояни всегда тяготел душой к российскому театру. В 60-е годы он
приехал в Москву с одной только целью: пообщаться с артистами
«Современника» и посмотреть на Татьяну Самойлову, насмерть поразившую
его в фильме «Летят журавли». В Москве же вдруг попросил показать ему,
где артисты пьют, и его повели в ресторан «Дома актера». Однако
расторопные кэгэбэшники перед его приходом успели разогнать всю
актерскую пьянь, «чтобы не скомпрометировали», и Мастрояни увидел пустые
залы: артисты, как ему сказали, все репетируют и играют. И только в
дальнем зальчике одиноко напивался могучий мхатовец Белокуров, которого
не посмели «разогнать». Увидев Мастрояни, он ни капли не удивился, а
налил полный стакан водки и молча показал рукой: выпей, мол. Мастрояни
вздрогнул, но выпил. После чего Белокуров крепко взял его за волосы на
затылке, посмотрел в глаза популярнейшему актеру мира и рокочущим басом
произнес: «Ты... хороший артист... сынок!»
Под старость лет мхатовские корифеи при
старательном участии «власть предержащих» превратились в небожителей,
почему и вытворяли, что хотели. Была у них очень популярна такая игра:
если кто-то из участвующих говорит другому слово «гопкинс!», тот должен
непременно подпрыгнуть, независимо от того, в какой ситуации находится.
Не выполнивших постигал большой денежный штраф. Нечего и говорить, что
чаще всего «гопкинсом» пользовались на спектаклях, в самых драматических
местах...
Кончилось это тем, что министр культуры СССР Фурцева вызвала к
себе великих «стариков». Потрясая пачкой писем от зрителей и молодой
части труппы, она произнесла целую речь о заветах Станиславского и
Немировича, о роли МХАТа в советском искусстве, об этике советского
артиста. Обвешанные всеми мыслимыми званиями, премиями и орденами, стоя
слушали ее Грибов и Массальский, Яншин и Белокуров... А потом Ливанов
негромко сказал: «Гопкинс!» — и все подпрыгнули.
В Малом театре был когда-то артист Живокини — большой такой, басовитый, полный серьезного уважения к своей персоне. В концертах выходил на сцену и говорил о себе в третьем лице приблизительно такой текст: «Господа, внимание! Сейчас с этой сцены будет петь артист Живокини. Голоса большого не имеет, так что какую ноту не возьмет, ту покажет рукой!»
Говорят,
суровая Пашенная, бывшая в силу своего положения, по существу, хозяйкой
Малого театра, недолюбливала артиста Кенигсона. И однажды, отвернувшись
от него, в сердцах брякнула: «Набрали в Малый театр евреев, когда такое
было!» «Вера Николаевна, — вспыхнул Кенигсон, — я швед!» «Швед, швед, —
пробурчала своим басом Пашенная, — швед пархатый!»
Малый театр едет на гастроли. В тамбуре у туалета стоит в ожидании знаменитая Варвара Массалитинова. Минут пятнадцать мается, а туалет все занят. Наконец, не выдерживает и могучим, низким голосом своим громко произносит: «Здесь стоит народная артистка РСФСР Масалитинова!» В ответ из-за двери раздается еще более мощный и низкий голос: «А здесь сидит народная артистка СССР Пашенная! Подождешь, Варька!»
В тридцатые годы — встреча артистов Малого театра с трудящимися Москвы. Речь держит Александра Александровна Яблочкина — знаменитая актриса, видный общественный деятель. С пафосом она вещает: «Тяжела была доля актрисы в царской России. Ее не считали за человека, обижали подачками... На бенефис, бывало, бросали на сцену кошельки с деньгами, подносили разные жемчуга и брильянты. Бывало так, что на содержание брали! Да-да, графы разные, князья...» Сидящая рядом великая «старуха» Евдокия Турчанинова дергает ее за подол: «Шурочка, что ты несешь!» Яблочкина, спохватившись: «И рабочие, рабочие!..»
Яблочкину
попросили однажды отбить талантливого студента-щепкинца от армии.
Набрали номер военкома, дали ей трубку. «С вами говорит, — величественно
зарокотала та, — народная артистка Советского Союза, лауреат Сталинской
премии, председатель Всероссийского театрального общества, актриса
Малого театра Александра Александровна Яблочкина! Голубчик, — тут она
сменила тон на проникновенный, — такая беда! Друга моего детства угоняют
в армию! Так уж нельзя ли оставить? Сколько ему лет? Да восемнадцать,
голубчик, восемнадцать!»
А то еще заседала Яблочкина в каком-то президиуме. Ну, подремывала по старости, а Михаил Иваныч Царев ее все под столом ногой толкал... А как объявили ее выступление, тут уже посильней толкнул, чтобы совсем разбудить. Яблочкина встала, глаза распахнула и произнесла: «Мы, актеры ордена Ленина Его Императорского Величества Малого театра Союза CCP!..»
Уже
на исходе лет своих, рассказывают, Турчанинова как-то звонит Яблочкиной:
«Шурочка, я тут мемуары затеяла писать! Так не припомнишь ли: я с
Сумбатовым-Южиным жила?»
Замечательный актер Малого театра Никита Подгорный входит в родное здание, и к нему тут же бежит молодой актер с новостью про помрежа: «Никита Владимирович, знаете? Алла Федоровна ногу сломала!» Подгорный тут же деловито спрашивает: «КОМУ?!»
Никита
Подгорный, как и многие артисты Малого, любил отдыхать в Доме творчества
«Щелыково» — это бывшая усадьба А.Н. Островского в Костромской области.
Местом особых актерских симпатий на территории здравницы традиционно был
маленький магазинчик вино-водочных изделий, в просторечии называемый
«шалман». Так вот, однажды в этот шалман вдруг перестали завозить
«изделия». День проходит, другой, третий — нету! Артисты, привыкшие
поддерживать творческое самочувствие по нескольку раз в день,
занервничали. Собирались, обсуждали ситуацию... Выход нашел Подгорный,
неожиданно вспомнив про одного провинциального артиста, отдыхавшего там
же об эту пору. Они вдвоем прибежали на почту, где Подгорный сурово
продиктовал почтарке срочную телеграмму: «Кострома, Обком партии.
Обеспокоены отсутствием вино-водочной продукции магазине Дома творчества
«Щелыково». Подписи: Подгорный, Брежнев». Почтарка в крик: «Ни в какую,
— говорит, — не отправлю!» И тут ей Подгорный: «Не имеете права!» И
торжественно — оба паспорта на стол. А второй-то и вправду — БРЕЖНЕВ,
черным по белому!
С великим скандалом — отправили! Через три дня было грандиозное
актерское пьянство. Окрестности оглашались криками «Ура!» в честь
смекалистого Никиты и тостами во славу незыблемой партийной дисциплины.
Старейшая
актриса Малого театра Елена Николаевна Гоголева была очень щепетильна в
вопросах театральной этики. В частности, страстно боролась даже с
малейшим запахом алкоголя в стенах театра. Но однажды она была в гостях
в подшефной воинской части, и там ее уговорили выпить рюмку коньяку.
Гоголева очень переживала. Придя тем же вечером на спектакль, она
встретила Никиту Подгорного. «Никита Владимирович, — сказала она ему, —
простите, Бога ради! Нам с вами сейчас играть, а я выпила рюмку
коньяку!» Подгорный, в котором к этому времени «стояло» этого напитка
раз в двадцать больше, тут же возмутился громогласно: «Ну, как же вы
так, Елена Николаевна! То-то я смотрю: от кого коньячищем пахнет на весь
театр?!»
Театральным людям хорошо знакомо имя
Алексея Денисовича Дикого — замечательного актера и режиссера,
незабываемого Атамана Платова в лесковской «Блохе», Генерала Горлова во
«Фронте», игравшего в кино Кутузова, Нахимова и даже, не к ночи будь
помянут, самого Сталина. Обладал он великолепной актерской фактурой,
буйным темпераментом и, как говорят, имел большую любовь ко всякого рода
земным утехам. Прошедший сталинские лагеря, не раз падавший и
взлетавший, огромный и сильный, он не боялся ни Бога, ни черта —
никого... кроме жены своей Шурочки, маленькой кругленькой женщины, не
достававшей
ему
до плеча.
Старейшина театра Сатиры Георгий Менглет, бывший когда-то
студентом Дикого в театральной школе, рассказывает, как однажды тот
позвонил ему на ночь глядя и тоном, не предполагающим возражений,
приказал: «Мэнг-лет, бери деньги на такси и выходи к подъезду — я тут у
тебя внизу стою!» Менглет выскочил — Дикий имел весьма жалкий вид:
пьяный, помятый, да еще с расцарапанным лицом. «Значит так, Мэнг-лет, —
сурово сказал он, — сейчас едем ко мне! Шурочка будет скандалить, так ты
скажешь ей, что я был у тебя, помогал тебе роль делать, что мы с тобой
тут... репетировали... три дня... А лицо мое... скажешь, что твоя собака
Ферька поцарапала! Понял, Мэнг-лет?» Георгий Павлович робко возразил,
что на лице явно видны следы женских ногтей, но Дикий отрезал: «А вот я
и посмотрю, какой ты артист! Мало ли что... А ты убеди! Сыграй, как
надо! Чему я тебя учил?!»
Доехали, поднимаются по лестнице — Дикий все повторяет: «Значит,
ты понял, Мэнг-лет? Репетировали, то-сё...» Дикий звонит в дверь,
Шурочка открывает и, не сказав ни слова, — раз, раз, раз, раз! —
нахлестала Дикому по щекам. Постояв несколько секунд с закрытыми
глазами, Дикий все тем же суровым менторским голосом произнес: «Мэнг-лет!
Свободен!!!»
В пятидесятые годы в Москве появилось
некое, доселе невиданное, буржуазное чудо: винный КОКТЕЙЛЬ! Человек
столь же экзотической профессии — БАРМЕН — наливал напитки в специальный
бокал, подбирая их по удельному весу так, что они не смешивались, а
лежали в бокале полосочками: красный, синий, зеленый... Этим занимались
в одном-двух ресторанах по спецразрешению.
В одно из таких заведений зашел большой красивый человек и низким
басом приказал: «Коктейль! Но — по моему рецепту!» «Не можем, —
ответствовал бармен, — только по утвержденному прейскуранту». Бас
помрачнел вовсе: «Я — народный артист Советского Союза Дикий! Коктейль,
как я хочу!» Бармен сбегал к директору, доложил, тот махнул рукой:
сделай, мол.
Дикий сел за столик и потребовал от официанта принести бутылку
водки и пивную кружку. «Налей аккуратно двести грамм, — приказал он. —
Так, теперь аккуратно, по кончику ножа, не смешивая — еще двести грамм!
Теперь по капельке влей оставшиеся сто... Налил? Отойди!»
Взяв кружку, Дикий на одном дыхании влил в себя ее содержимое,
крякнул и сказал официанту: «Хор-роший коктейль! Молодец! За это рецепт
дарю бесплатно. Так всем и говори: "Коктейль "Дикий"!» И величественно
удалился под аплодисменты всего ресторана.
Долгие годы в Малом театре шел спектакль «Незабываемый 1919-й». Его кульминацией была сцена, когда шпион Дэкс бросается к рубильнику, чтобы взорвать кронштадтские форты, а красный комиссар убивает его из револьвера. И надо же — однажды Комиссар выронил наган в оркестровую яму! Ситуация пиковая: Дэкс уже схватился за рубильник, а выстрела нет как нет! Шпион изо всех сил играет, что рубильник заржавел и не поддается. Комиссар орет: «Да я тебя... да я тебя щас!..» — и понимая, что долго это продолжаться не может, в отчаянии сдирает с ноги сапог и бросает в спину Дэкса. Получив удар в позвоночник, Шпион ахнул, отлип от рубильника, зашатался, повернулся к залу и обреченно прошептал: «А САПОГ-ТО ОТРАВЛЕН!» Упал и умер. Занавес.
Неиссякаемым
источником актерских баек была великая Фаина Георгиевна Раневская. Не
то, чтобы она их рассказывала, нет. Но, насколько я понимаю, сам способ
мышления и высказывания этой гениальной женщины был настолько
неординарен, что всё, изреченное ею даже без претензии на юмор, тут же
становилось достоянием актерских курилок и околотеатральной «тусовки».
Многие дружившие с ней люди догадались записывать ее лапидарные тексты,
и слава Богу!
Моя тетка, жившая в Риге, часто бывала в Москве и в доме подруги
встречалась с Раневской. Тетку по совпадению тоже звали Фаиной, и
Раневскую это радовало. «Мы с вами две Фаньки, — говорила она, — очень
редкое имя!» Однажды она вдруг позвонила тетке в Ригу, чего до той поры
никогда не делала. «Фанечка, — прогудела она в трубку своим неповторимым
басом, — вы уже посмотрели фильм "Осторожно, бабушка!" со мной в главной
роли?» Тетка ужасно разволновалась: «Нет, Фаина Георгиевна, к сожалению,
еще не видела, но завтра же пойду посмотрю, наверное, у нас уже
где-нибудь идет?» «Ага, ага, наверное, идет, — сказала Раневская, — так
я чего звоню-то? Не ходите ни в коем случае: фильм говно!»
Раневская всю жизнь прожила одиноко: ни
семьи, ни детей. Моя тетка однажды, осмелившись, спросила, была ли она
когда-нибудь влюблена. «А как же, — сказала Раневская, — вот было мне
девятнадцать лет, поступила я в провинциальную труппу — сразу же и
влюбилась.
В первого героя-любовника! Уж такой красавец был! А я-то, правду
сказать, страшна была как смертный грех... Но очень любила: ходила
вокруг, глаза на него таращила, он, конечно, ноль внимания... А однажды
вдруг подходит и говорит шикарным своим баритоном: "Деточка, вы ведь
возле театра комнату снимаете? Так ждите сегодня вечером: буду к вам в
семь часов".
Я побежала к антрепренеру, денег в счет жалования взяла, вина
накупила, еды всякой, оделась, накрасилась — жду сижу. В семь нету, в
восемь нету, в десятом часу приходит... Пьяный и с бабой! "Деточка, —
говорит, — погуляйте где-нибудь пару часиков, дорогая моя!.."
С тех пор не то что влюбиться — смотреть на них не могу: гады и
мерзавцы!»
Актер Малого театра Михаил Михайлович
Новохижин некоторое время был ректором Театрального училища имени
Щепкина. Однажды звонит ему Раневская: «Мишенька, милый мой, огромную
просьбу к вам имею: к вам поступает мальчик, фамилия Малахов, обратите
внимание, умоляю — очень талантливый, очень, очень! Личная просьба моя:
не проглядите, дорогой мой, безумно талантливый мальчик!..» Рекомендация
Раневской дорого стоила — Новохижин обещал «лично проследить».
После прослушивания «гениального мальчика» Новохижин позвонил
Раневской. «Фаина Георгиевна, дорогая, видите ли... Не знаю даже, как и
сказать...» И тут же услышал крик Раневской: «Что? Говно мальчишка?
Гоните его в шею, Мишенька, гоните немедленно! Боже мой, что я могу
поделать: меня все просят, никому не могу отказать!»
Кто-то из актеров звонит Раневской справиться о здоровье. «Дорогой мой, — жалуется она, — такой кошмар! Голова болит, зубы ни к черту, сердце жмет, кашляю ужасно, печень, почки, желудок — всё ноет! Суставы ломит, еле хожу... Слава Богу, что я не мужчина, а то была бы еще предстательная железа!»
М. М. Новохижин рассказывал мне, что часто записывался с Раневской на радио. Репетировали у Раневской дома — с чаем, пирогами и тараканами. Да-да, тараканами, у Раневской их было множество, она их не убивала, наоборот: прикармливала и называла «мои пруссачки». Ползали везде, совершенно не стесняясь... Новохижин терпел, терпел, но когда один самый нахальный таракашка пополз прямо в тарелку с пирогом, он его ладошкой припечатал к столу. Фаина Георгиевна встала над столом в полный рост и пророкотала: «Михал Михалыч, я боюсь, что на этом кончится наша дружба!»
Раневская получила новую квартиру. Друзья перевезли ее, помогли устроиться, расставили мебель. Потом развесили вещи по шкафам, разложили по ящикам и собрались уходить. Вдруг Раневская заголосила: «Боже мой, где мои похоронные принадлежности! Куда вы положили мои похоронные принадлежности! Не уходите же, я потом сама ни за что не найду, я же старая, могут понадобиться в любую минуту!» Она так горевала, что все просто кинулись искать эти «похоронные принадлежности»: выдвигали ящики, заглядывали в шкафы, толком не понимая, что, собственно, следует искать. Вдруг Раневская радостно возгласила: «Слава Богу, нашла!» И торжественно продемонстрировала всем «похоронные принадлежности» — коробочку со своими орденами и медалями.
Во время войны не хватало многих
продуктов, в том числе и куриных яиц. Для приготовления яичницы и
омлетов пользовались яичным порошком, который поставляли в Россию
американцы по ленд-лизу. Народ к этому продукту относился недоверчиво,
поэтому в прессе постоянно печатались статьи о том, что порошок этот
очень полезен, натуральные яйца, наоборот же, очень вредны.
Война закончилась, появились продукты, и яйца тоже стали возникать
на прилавках всё чаще. В один прекрасный день несколько газет поместили
статьи, утверждающие, что яйца натуральные есть очень полезная и
питательная еда. Говорят, в тот вечер Раневская звонила друзьям и всем
сообщала: «Поздравляю, дорогие мои! Яйца реабилитировали!»
Как-то Раневская получила путевку в Дом отдыха ВТО в Комарове. Отдыхом осталась страшно недовольна: рядом с ее корпусом беспрестанно грохотали поезда Уезжая, сказала, как отрезала: «Ноги моей больше не будет в этом Доме отдыха .. имени Анны Карениной!»
Охлопков репетировал спектакль с
Раневской. Вот она на сцене, а он в зале, за режиссерским столиком.
Охлопков: «Фанечка, будьте добры, станьте чуть левее, на два шага. Так,
а теперь чуть вперед, на шажок». И вдруг требовательно закричал: «Выше,
выше пожалуйста!» Раневская поднялась на носки, вытянула шею, как могла.
«Нет, нет, — закричал Охлопков, — мало! Еще выше надо!» «Куда выше, —
возмутилась Раневская, — я же не птичка, взлететь не могу!»
«Что вы, Фанечка, — удивился Охлопков, — это я вовсе не вам: за
вашей спиной монтировщики флажки вешают!»
Вера Петровна Марецкая загорает на южном пляже. Загорает очень своеобразно: на женском лежбище, где дамы сбросили даже легкие купальнички, знаменитая актриса лежит на топчане в платье, подставив солнцу только руки, ноги и лицо. Проходящая мимо жена поэта Дудина замечает ей: «Что это вы, Верочка, здесь все голые, а вы вон как...» «Ах, дорогая, — вздыхает Марецкая, — я загораю для моих зрителей! Они любят меня; я выйду на сцену — тысяча людей ахнет от моего загорелого лица, от моих рук, ног... А кто увидит мое загорелое тело, — кроме мужа, человек пять-шесть? Стоит ли стараться?»
Раневская в семьдесят лет объявила, что вступает в партию. «Зачем?» — поразились друзья. «Надо! — твердо сказала Раневская. — Должна же я хоть на старости лет знать, что эта сука Верка говорит обо мне на партбюро!»
Как-то у Раневской спросили напрямик, почему у Марецкой и премии, и «Гертруда», а у ней нету? «Голубчики мои, — вздохнула Раневская, — чтобы мне получить всё, что есть у Марецкой, мне нужно сыграть как минимум Чапаева!»
Раневская говорила: «Я жила со многими
театрами и ни разу не испытала чувства удовлетворения!» И это не было
преувеличением: даже большие мастера «не доставали» до гения этой
актрисы. В спектакле театра им. Моссовета «Шторм» после сцены с
Торговкой Дунькой (помните ее неповторимое «Шо грыте?»), зрители толпами
уходили домой: больше смотреть было нечего. И в конце концов при
создании второй редакции спектакля Раневской сообщили об изъятии этой
сцены из спектакля, «как нарушающей его художественную целостность»!
Ладно, хоть успели заснять на пленку...
Конечно Раневская очень переживала. Однажды Завадский закричал ей
из зала: «Фаина, вы своими выходками сожрали весь мой замысел!» «То-то у
меня чувство, как будто наелась говна», — достаточно громко пробурчала
Фаина. «Вон из театра!» — крикнул мэтр. Раневская, подойдя к авансцене,
ответила ему: «ВОН ИЗ ИСКУССТВА!!»
Она называла Завадского «Перпетуум кобеле»...
Раневская часто говорила, вздыхая: «Боже, какая я старая: я еще помню порядочных людей!»
Одной из самых замечательных работ Раневской была Бабушка в спектакле театра им. Пушкина «Деревья умирают стоя». Артист Витольд Успенский, игравший ее внука, рассказал мне, как она однажды нахулиганила. На гастролях собрались как-то молодые актеры выпить-закусить. Бегут гурьбой по гостиничной лестнице вниз, в ресторан, а навстречу тяжело поднимается Раневская. «Ах, молодые люди, — завздыхала она, — вы бежите гулять-веселиться, а я, старая старуха, буду лежать в номере одна, в тоске и грусти...» «Фаина Георгиевна, — загалдели молодые наперебой, — идемте с нами в ресторан, для нас это такая честь — посидеть с вами!..» «Нет, дорогие мои, — вздыхала та, — я старая старуха, я уж буду в номере лежать... Разве что чашечку кофе мне принесите!» «Вот вы, дружок, — обратилась она к артисту Шевцову, — не откажите в любезности...» «Момент! — крикнул Шевцов, — для вас — всё!!» Вот он держит чашечку кофе, стучит в дверь Раневской, слышит ее бас: «Войдите!»... Входит — и от неожиданности роняет чашку. Положив на пол матрас, открыв настежь окна, лежит совершенно голая великая артистка и курит. Шевцов уронил чашку. Невозмутимо посмотрев на остолбеневшего Шевцова, Раневская пророкотала: «Голубчик, вас шокировало, что я курю "Беломор"?»
Раневская с завистью говорила Евгению Габриловичу, жившему в свои последние годы в Доме ветеранов кино: «Вам хорошо: пришел в столовую — кругом народ, сиди и ешь в удовольствие! А я все одна за стол сажусь... Кушать одной, голубчик, так же противоестественно, как срать вдвоем!»
Раневская часто заходила в закулисный буфет и покупала конфеты или пирожные, или еще что-нибудь. Не для себя — с ее страшным диабетом ей ничего нельзя было есть, а для того, чтобы угостить кого-нибудь из друзей-актеров. Так однажды в буфете она подошла к Варваре Сошальской: «Вавочка, — пробасила она нежно, — позвольте подарить вам этот огурец!» «Фуфочка, — так звали Раневскую близкие, — Фуфочка, с восторгом приму!» (У Сошальской был такой же низкий, органного тембра голос.) «Только уж вы, пожалуйста, скажите к нему что-нибудь "со значением", как вы умеете!» «Вавочка, дорогая, — снова начала Раневская, — я, старая хулиганка, дарю вам огурец. Он большой и красивый. Хотите ешьте, хотите — живите с ним!»
Я однажды выступал Восьмого марта в поликлинике, к которой уже много лет прикреплены артисты театра им. Моссовета. Я рассказывал байки «От Раневской», зал хохотал, а одна медсестра, разволновавшись, и вовсе выбежала на сцену: «Я лечила Фаину Григорьевну, можно, я тоже расскажу!» И поведала, как однажды Раневская принесла мочу на анализ... в термосе! Сестра очень удивилась: «Фаина Георгиевна, зачем же в термосе — надо же в баночке!» И великая актриса ехидно пробасила: «Ох, ни хрена себе! А кто вчера сказал: неси прям с утра ТЕПЛУЮ!?»
В
театре им. Моссовета режиссер Инна Данкман ставила пьесу «Двери
хлопают». На одну из репетиций пришел Юрий Завадский. (Дело в театре
обычное: очередной режиссер возится-возится год, потом приходит главный
режиссер и царственной рукой за неделю все разводит на свои места.) В
одной из сцен артист Леньков должен был выйти с гирляндой воздушных
шариков, но их на тот момент нигде не было, реквизиторы сказали:
«Обойдешься — хороший артист и без шариков сыграет!» Но Саша Леньков, не
лишенный режиссерских способностей, сам придумал выход: нашел где-то
здоровый радиозонд, надул его и вытащил на сцену на веревочке, ожидая
режиссерской похвалы. И тут же услышал недовольный голос Завадского:
«Что это такое? Почему Леньков с надутым презервативом?..» «Что вы, Юрий
Александрович, — стали ему объяснять Леньков и Данкман, — это
радиозонд...» «Прекратите, — хлопнул по столу мэтр, — я еще, слава Богу,
помню, как выглядит презерватив!..»
В
былые времена политучеба была неотъемлемой частью театральной жизни.
Обкомы, горкомы, райкомы твердо полагали, что без знания ленинских работ
ни Гамлета не сыграть, ни Джульетту. Так что весь год — раз в неделю
занятия, в финале строгий экзамен. Народных артистов СССР экзаменовали
отдельно от прочих. Вот идет экзамен в театре им. Моссовета. Отвечает
главный режиссер Юрий Завадский: седой, величественный, с неизменным
острозаточенным карандашом в руках. «Юрий Александрович, расскажите нам
о работе Ленина "Материализм и эмпириокритицизм"». Завадский задумчиво
вертит в руках карандаш и величественно кивает головой: «Знаю. Дальше!»
Рапкомовские «марксоведы» в растерянности: «А о работе Энгельса "Анти-Дюринг"?»
Завадский вновь «снисходит кивнуть»: «Знаю. Дальше!..»
Следующей впархивает Вера Марецкая. Ей достается вопрос:
антиреволюционная сущность троцкизма. Марецкая начинает: «Троцкизм...
это...» И в ужасе заламывает руки: «Ах, это кошмар какой-то, это ужас
какой-то — этот троцкизм! Это так страшно! Не заставляйте меня об этом
говорить, я не хочу, не хочу!!» Не дожидаясь истерики, ее отпускают с
миром. До следующего года.
Когда-то
много лет назад актриса театра им. Моссовета Галя Дашевская вышла замуж
за нападающего футбольной сборной ЦСКА Колю Маношина. В один из первых
дней семейной жизни они оказались в ресторане Дома актера, и Галя
увидела за одним из столов великого актера Леонида Маркова. «Пошли, —
потащила она Маношина, — мы с Леней в одном театре работаем, я вас
познакомлю!» Маношин упирался изо всех сил: «Да что я пойду, он меня
знать не знает!..» Но Дашевская все-таки дотащила Колю до Маркова: «Вот,
Ленечка, знакомься: это мой муж!» Уже сильно к тому моменту принявший
Марков оглядел Маношина из-под тяжелых век и мрачно спросил: «Шестой,
что ль?» Коля, всю жизнь игравший под шестым номером, чуть не
прослезился: «Гляди-ка, знает!!»
Театр им. Моссовета был на гастролях в
Тбилиси. Однокурсница Гали Дашевской, грузинка, пригласила ее в дом, где
собиралась грузинская интеллигенция. Ну, конечно, тосты, здравицы — из
уважения к Гале, в основном, по-русски. А ближе к концу вечера
заспорили: кто из присутствующих больше прочих сделал для родной Грузии.
Какой-то меценат тут же учредил приз победителю: ящик лучшего коньяка!
Страсти разгорелись нешуточные: кто-то гордился своей картиной, кто-то
памятником, кто-то литературным переводом... Дашевская слушала-слушала,
потом набралась смелости и встала. «Простите меня, — сказала она, — но,
как мне кажется, больше всех вас для Грузии сделала моя семья!» От
такого нахальства красивой русской девочки все притихли. «Да! —
продолжала Галя. — Во время переигровки на первенство СССР по футболу в
матче «ЦСКА» — «Динамо» (Тбилиси) мой муж, полузащитник ЦСКА Коля
Маношин, забил единственный гол... в свои ворота, и «Динамо» (Тбилиси)
впервые стало чемпионом СССР!»
Под оглушительные крики на обоих языках во славу Маношина призовой
ящик был немедленно вручен Гале Дашевской.
Заведующий литчастью театра им. Моссовета всю прессу о спектаклях и об актерах театра вывешивал на специальную доску. Как-то вывесил он интервью Валентины Талызиной газете «Вечерняя Москва». Статья называлась гордо: «Я — Талызина!» Мимо доски проходила другая актриса с мужем. Остановилась и говорит: «Ну, посмотри, что это такое! Просто верх нескромности! Ну что это: "Я — Талызина!"» «Не огорчайся, дорогая, — посоветовал муж. — Ты лучше дай интервью «Московскому комсомольцу» и назови его: "И я — Талызина!"»
Театр
им. Вахтангова — на гастролях в Греции. Годы были, как потом стали
говорить, «застойные», так что при большом коллективе — два кэгэбэшника.
Всюду суются, «бдят», дают указания. Перед началом вахтанговского
шлягера «Принцесса Турандот» один из них подбегает к Евгению Симонову,
главному режиссеру театра, и нервно ему выговаривает: «Евгений Рубенович,
артист Ю. пьян, еле на ногах стоит, это позор для советского артиста! У
меня посол на спектакле и другие официальные лица!» Симонов, убегая от
надоевшего до чертей кэгэбэшника, прокричал на ходу: «Мне некогда,
голубчик, разберитесь сами!»
Тот бежит в гримуборную. Артист Ю., засунув голову под кран с
холодной водой, приводит себя в творческое самочувствие. Стоя над ним,
гэбэшник звенящим голосом провозглашает: «Артист Ю.! Официально вам
заявляю, что вы сегодня не в форме!» На что тот, отфыркиваясь от воды и
еле ворочая языком, ответил вполне в стиле «Турандот»: «Ну и что? Ты вон
тоже в штатском!»
На вахтанговской сцене идет «Антоний и Клеопатра». В главной роли — Михаил Ульянов. События на сцене близятся к развязке: вот-вот героя истыкают ножами... По закулисью из всех динамиков разносится бодрый голос помрежа: «Передайте Ульянову: как только умрет, пусть сразу же позвонит домой!»
В Вахтанговском театре — объявление помрежа по громкой связи: «Коваль, Коваль, как только разденетесь, сразу же идите на женскую сторону!»
Там же, по громкой — во время спектакля: «Почему не горит Смольный? Немедленно зажгите Смольный!!»
В театре им. Вахтангова давали «Анну
Каренину». Инсценировку написал Михаил Рощин, поставил Роман Виктюк,
играла Людмила Максакова — набор, как говорится, высшего класса!
Спектакль же получился... мягко говоря, длинноватый. Около пяти часов
шел.
На премьере где-то к концу четвертого часа пожилой еврей
наклоняется к Григорию Горину, сидевшему рядом: «Слушайте, я еще никогда
в жизни так долго не ждал поезда!..»
Евгений Симонов рассказал мне замечательную байку об актере Вахтанговского театра, который завел любовницу в своем дворе, в доме напротив. Очень гордился при этом своей оборотистостью: ловко, мол, устроился, чего и всем советую! Однажды он сказал жене, что едет на три дня в Ленинград на гастроли, а сам закатился к любимой и три дня гужевался там, как душа хотела. К концу третьего дня хозяйка попросила его вынести накопившийся мусор. Артист в трико и домашних тапочках вышел на помойку, вытряхнул ведра и привычно — помойка-то своя, родная! — пошел домой. Нажал кнопку звонка и в этот момент сообразил своей похмельной башкой, что сотворил, но было поздно. Законная жена открыла дверь и обалдела: «Откуда ты, милый?» Представьте себе этого «оборотистого», в трико и тапочках на босу ногу, с двумя мусорными ведрами в руках, не нашедшего ничего лучше, чем ответить: «Как откуда? Из Ленинграда!»
Артист
театра им. Вахтангова Саша Галевский, красавец с типичной славянской
внешностью, фактурой былинного богатыря и соответствующим характером, на
гастролях в Германии решил купить себе самый что ни на есть модный
костюм. Не имея абсолютно никакой склонности к изучению языков, он долго
и тщательно расспрашивал коллег, как найти подходящий магазин. Ему
объяснили, что он называется «Югенд моден» — «Молодежная мода». Саша
отправился за покупкой, повторяя про себя, чтоб не расплескать, название
магазина, а дойдя до нужной улицы, остановил пожилую женщину и,
тщательно выговаривая слова, спросил: «Где у вас тут... "Гитлерюгенд"?»
Потом, когда ему объяснили, долго заливался смехом: «А я гляжу: что она
так шарахнулась и побежала?!..»
Магазин Саша Галевский все-таки нашел, костюмчик нужный подобрал и пошел мерить. В это время в магазин вошли его друзья по театру. Вячеслав Шалевич рассказывает: «Мы прямо от двери поняли, что Сашка здесь! Из примерочной разносился его могучий баритон, исполнявший популярнейшую песню конца войны: "Ка-за-ки, ка-за-ки! Едут, едут по Берлину наши казаки!"»
Это
было в недавние благословенные времена, когда у советских людей была
масса праздников. Просто каждый день был какой-то праздник: Дни рыбака,
металлурга, шахтера, милиции... и всех-всех прочих! Народ получал
возможность на законных основаниях круто выпить прямо на службе,
раздавались награды и премии, местком выделял деньги на пропой и
культобслуживание празднующих трудящихся. Последнее обстоятельство
сделало эти праздники предметом особой любви актерской братии:
во-первых, зарабатывались кое-какие деньги, а во-вторых, можно было
выпить-закусить на халяву, поскольку угощали после концерта всегда!..
Ну, а самый «чес» был на главные праздники: 1 Мая, 7 Ноября, 8 Марта и
Новый год. Тут уж все гуляли: и шахтеры, и вахтеры, и милиция... Даже
артистам попроще работы было полно, а уж именитых просто на куски рвали!
Как-то под 7 ноября вахтанговцы «чесали» чуть ли не по пять концертов в
день: отрывки из спектаклей, романсы под гитарку, смешные актерские «наблюдашки».
На финал ставили ударный номер: сцену из «Фомы Гордеева». За столом за
бутылкой водки сидел знаменитейший в те времена Андрей Абрикосов в роли
старого Гордеева и его сын Григорий Абрикосов в роли Фомы Гордеева (оба,
кстати сказать, и по жизни были очень не дураки выпить водочки) Сцена
была бурная, шла двадцать минут, в финале старик Гордеев хватался за
грудь, кричал «А-а! А-а-а!» — и умирал. А Фома кидался ему на грудь с
криком: «Папанька, умер! Как жить таперя!» Занавес, концерт
заканчивался, следовал скорый фуршет за кулисами — и бегом на следующий.
В тот день пятый концерт вахтанговцы играли в МВД, на Огарева, 6. Финал:
ведущий громогласно объявляет: «А сейчас — гордость нашего театра, "Фома
Гордеев"! Сцена из спектакля! В роли... народный-перенародный... лауреат
премий... а в роли... заслуженный артист...» Долго объявляет. Занавес
открывается. Пауза. Вдруг старший Абрикосов хватается за грудь: «А-а-а!
А-а-а!» — и умирает. Абрикосов-младший с ошалевшими глазами кидается ему
на грудь: «Папанька, умер! Как жить таперя!» Помреж, услышав знакомую
реплику, не задумываясь закрывает занавес. Публика, ничего не поняв,
вяло захлопала. Ведущий — а что делать? — выкрикнул: «Концерт окончен!»
Тут же за кулисы зашли милицейские генералы, чувствительно благодарили
за концерт и пригласили выпить и закусить. Отказов, разумеется, не
последовало.
Андрей Абрикосов одно время был директором Вахтанговского театра. Как артист он был поведения далеко не примерного, но, став директором, сделался ярым поборником производственной дисциплины. Вот однажды он на сборе труппы громогласно обличает нарушителей: «Есть у нас такие молодые артисты, которые порочат честь театра! Вот буквально на днях они, не поставив в известность дирекцию, выехали за пределы Москвы на халтуру, играли какие-то там отрывки, не утвердив на худсовете программу! Это позор. Мне стали известны фамилии этих халтурщиков: Воронцов, Шалевич, Добронравов!.. Я ставлю вопрос о немедленном увольнении их из театра!» В это время Григорий Абрикосов отчаянно шепчет на ухо директору: «Пап, пап, я там тоже был!..» Абрикосов-отец мгновенно, без перехода, меняет громовой бас на бархатный баритон: «Впрочем, увольнять не обязательно — можно оставить...»
Было время, когда Евгений Симонов еще не был ни главным режиссером, ни народным артистом, ни профессором, а был совсем молодым режиссером, пришедшим в Вахтанговский театр, который возглавлял его отец, Рубен Симонов. Как-то он решил пробежать с этажа на этаж по задней лестнице театра, которой обычно мало пользовались, выскочил на площадку и остолбенел. У лестничных перил один из видных деятелей театра и училища... как бы это помягче сказать... совершал любовный акт с молодой актрисой. Симонов ойкнул, резко дал задний ход и побежал к другой лестнице. А через десять минут наткнулся на пылкого любовника в фойе театра. Тот остановил его и сурово сказал: «Женя, я делаю вам замечание! Вы почему не поздоровались с педагогом?!»
Актер Вахтанговского театра Володя Коваль рассказывал мне, как Шихматов ставил ему режиссерскую задачу. «Представьте себе, дорогой, — вальяжным своим баритоном фантазировал он, — что вы едете на дачу к любовнице. Выходя из электрички, вы видите, что из соседнего вагона выходит ее муж. Вы соображаете, что ему ехать на автобусе минут сорок, хватаете такси, доезжаете за двадцать минут, быстро делаете то, зачем приехали, и как раз в ту минуту, когда муж входит в дверь, пулей выскакиваете в окно... Вот так, дорогой мой! Надеюсь, вы теперь поняли, в каком темпоритме вы должны играть водевиль?!»
Ролан
Быков рассказывал о временах своего обучения в Щукинском училище:
«Как-то пронесся слух: к нам на один из дипломных спектаклей пожалует
сам Илья Эренбург! Сначала волновались: придет, не придет... Пришел!
Играли мы комедию — уж постарались изо всех сил! Такое вытворяли — зал
пластом лежал от хохота! А гость наш великий — смотрим: сидит, не
улыбнется. Ну просто ни один мускул на лице не дрогнет! Трубку свою
неизменную посасывает, весь пеплом обсыпался, уныло так на сцену
уставился — и ни улыбочки маленькой... После спектакля зашел за кулисы.
Мы стоим, убитые, глаза стыдно поднять. Эренбург оглядел курс, вынул
трубку изо рта и произнес: "Спасибо вам, дорогие мои! Поверите ли,
никогда в жизни, пожалуй, не смеялся так, как сегодня!"»
Мой педагог по Щуке Эуфер однажды пригласил меня полюбоваться придуманным им розыгрышем. «Видите вон того режиссера и вон того, — показал он мне, — вы их знаете обоих. А они друг друга не знают! Сейчас смотрите — я их буду знакомить». Эуфер подвел друг к другу Изю Борисова и Мишу Борисова. Сказал: «Знакомьтесь, господа режиссеры!» Те протянули руки и почти одновременно произнесли: «Борисов!» Ну, посмеялись. Но тут Эуфер сурово повелел: «А теперь еще раз пожмите друг другу руки и назовите свои настоящие фамилии!» Миша, помявшись немного, сообщил: «Фишман». Тут Изя посмотрел на нас с Эуфером, как на последних подлецов, и угрюмо буркнул: «ФИШМАН!» Всеобщей радости, как говорится, не было конца.
Миша Борисов стал знаменит на всю Россию как ведущий телеигры «Русское лото». Однажды он показал мне письмо, в котором некая пенсионерка объяснялась ему в любви и между всем прочим писала: «Надоели уже на ТВ эти евреи! И только в вашей передаче у Ведущего истинно русское лицо, лицо настоящего русского богатыря!!!» Борисов-Фишман отчеркнул эти строки фломастером, всем показывал и очень ими гордился.
Когда я учился в Щуке, нашему ректору
Борису Захаве исполнилось 75 лет. Всю жизнь лелеявший «вахтанговскую», «турандотскую»
атмосферу в училище, Захава и юбилей свой потребовал провести
соответственно. «Никаких речей, — заявил он, — только капустники! Чем
смешнее и злее, тем лучше! И не в актовом зале, а в гимнастическом: для
именитых поставим стулья, остальные пусть на брусьях сидят!»
Мы, закоренелые «шестидесятники», призыв этот восприняли с
ликованием и тут же придумали «капусту». На нашем курсе учился Костя
Хотяновский, безумно похожий на Вахтангова. Так вот: на сцене
устанавливается огромный портрет Вахтангова, я выхожу и объявляю:
«Воспоминания Евгения Багратионовича Вахтангова о любимом ученике Борисе
Евгеньевиче Захаве!» Портрет уходит наверх, открывая Костю, сидящего за
ним в точно «портретной» позе. Он долго смотрит на Захаву, после чего
произносит: «НЕ ПОМНЮ!» И портрет опускается обратно.
...Комиссия по проведению юбилея нашу гениальную идею зарубила на
корню.
источники- http://www.belousenko.com/books/satira/lvovich_kurilka.htm
Борис Львович, «Актерская курилка». Изд-во: "Подкова", Москва, 2000.
http://www.maly.ru/repertuar/news_search_mod.php?search=histact