Страна:
Россия
Долгие
годы Михаил Жванецкий был «юмористом номер один» для жителей ныне не
существующей державы. Потом на эстраде стали популярнее шутки не столь
остроумные, но более понятные, — и, пожалуй, это даже пошло на пользу Михаилу
Михайловичу. Появился шанс, что его миниатюры, зарисовки, диалоги прочтут уже «в
отрыве от сцены». И поймут наконец: Жванецкий более многогранен, чем принято о
нем думать. Он бывает не только весел, но и печален, он умеет точно, лаконично,
емко высказать то, что чувствуют многие.
Михаил Жванецкий: «Господь всегда следит за балансом!»
Ольга
КУЧКИНА —
06.03.2009
- Сейчас
закрою дверь, - говорит он мне, - повешу пальто.
Человека надо предупреждать, что делаешь. Тогда он
спокоен. А иначе он нервничает.
- С
вами вообще нервничаешь. Вы же звезда, как не
нервничать.
- Да
какая я звезда! Ну… ну… ну… видите, даже нечего
сказать. Я думаю, что я глубоко в стороне от этого
их звездного мира.
Портфель
- Я
хочу сделать вам подарок. Вы знаете, что у Гоголя
так же, как у вас, был знаменитый портфель?
-
Никогда не слышал.
- Он
всегда таскал его с собой, не спускал глаз, всегда
ставил так, чтобы был виден.
-
Нагнали?
-
Нагнал. Я читаю все время. Сегодня читаю упущенное
тогда «Бремя страстей человеческих»… И что у Гоголя
было в портфеле?
- Второй том «Мертвых душ».
- Вот я
точно так же со своим портфелем! И жена, и сын, и я,
мы все время дрожим: где портфель? Не дай бог!
Портфель – это я. Исчезнет портфель – я вместе с
ним. Сорвется все, концерт, встреча, ничего не
будет.
- У
вас же есть копии того, что в портфеле. Или это
талисман?
- Это и
талисман, и многое в одном экземпляре. Не успеваю
отксерить.
- Вы
пишете на компьютере?
- Нет,
нет, рукой.
- А кем вы себя ощущаете? Вы кто,
чтец, актер, писатель?
- Почему
бы вам это мне не сказать? Почему я должен о себе
это говорить?
-
Колитесь, колитесь. У нас рубрика – «Откровенный
разговор». Если я из вас не вытяну ничего такого…
|
- Так
они же сексуху все хотят. Они хотят: как вы провели
ночь? У Чехова это тоже есть: как вы провели ночь?
Но те имели в виду совсем другое. А этих не
интересует, как я спал, кашлял, была температура.
Техника секса, с кем, как, когда разошлись, и
действительно, никто не заметил, или все-таки соседи
видели, и куда она пошла?.. Возвращаясь к вопросу:
днем – писатель, вечером – актер. Написать
произведение, которое я читаю… не скажу глупую
фразу, что мне ничего не стоит. Стоит. На это уходит
два часа, ну три. А исполнить – ну просто год. Не
меньше.
- Вы
год пытаетесь понять, что написали?
- А это
как будто не я написал. Я совершенно не могу понять
характер. Когда я писал, я явно писал характер. Но
когда я читаю, первые два представления публика
просто не понимает, и это почти провал.
-
Провал? А впечатление, что у вас всегда успех.
- Это
потому, что у меня просто было какое-то время, в
эпоху Райкина, когда я выстроил-таки эту гору и
взобрался на нее. И, конечно, с тех пор мне
доверяют. Вот это слово: доверяют. И терпят мой
провал. Провал, он все-таки не целиком. У меня же
произведения мелкие. Я бы не выдержал – такую «Войну
и мир» написать и провалиться полностью, это нет,
это можно повеситься. Я по страничке проваливаюсь.
На этой страничке провалился, на следующей
взобрался. И я так по кирпичикам, по кирпичикам...
провалился и тут же выскочил. Я у Райкина научился.
Он включал в репертуар новые произведения
понемножку, обкатывал где-то в Туле или Калуге,
смотрел провальные места. Те несчастные зрители, на
которых он пробовал, были в диком недоумении.
- Вы
сознательно за Райкиным наблюдали?
- Ну кто
из нас за отцом наблюдает сознательно? Просто
впитывалось как-то.
История
- Когда
он сказал: «Простите меня»… это была такая минута,
невозможно слез сдержать. «Простите меня за все,
меня, вашего президента…» Счастье того времени было
даже не в том, что у нас были общие противники. Они
ведь тоже втайне за нас были. Противники – не люди,
противники – система, с которой боролись или не
боролись все, начиная от их шоферов в их черных
«Волгах» и кончая пассажирами.
-
Как вы вышли на свою дорогу?
Человек ранимый
- Теперь
я вам скажу, как я отвечаю на вопрос, кто вы, чтец,
актер или писатель. Я отвечаю: Жванецкий. И жанр –
Жванецкий. Это какая-то удивительная форма. Человек
произносит монолог. Вы его произносите. Но потом я
понимаю, что это не вы, а персонаж, которого вы
написали такими словами. Но в то же время вы. Ваши
жалобы, ваши мысли, ваши слезы…
-
Совершенно верно. Я и немножко не я. Когда я писал
Райкину, я писал актеру, и он играл того человека,
который говорит «дефицит», в парике, в образе. А я
выхожу на сцену без всего, и только словом и
маленькой, легкой интонацией… И люди понимают.
- Вы
маленьким были наглым или застенчивым?
- Дико
застенчивым. Как и сейчас.
-
Глядя на вас, я именно вижу застенчивого и грустного
мужчину.
- Вы
знаете, вдруг я сам, проходя мимо зеркала, вспоминаю
свою внешность. Я не могу видеть себя на экране.
Некоторое самодовольство и сытость. Может, потому
что я действительно люблю вкусно поесть. Оттого,
кстати, что страшно мучаюсь душой и могу только
заедать свои раны. Большую часть жизни я сам себе
готовил. Я жил один. Поэтому еще одна рана:
пополнел. И вот эта рожа самодовольства образует
смесь застенчивости и желания высказаться. И эту
рожу плохо переносят люди, настроенные антисемитски.
-
Есть такие?
- Есть,
конечно. Заглянем в Интернет, там видно. Я раньше
это слышал в толпе, очень редко. А с изобретением
Интернета толпа пододвинулась к человеку. И даже
окружила его. Большинство относится очень хорошо.
Публика сама это придумала: Жванецкого либо любят,
либо не понимают. И это абсолютно точно. Когда
кто-то говорит: как я вас ненавижу!.. И ты слушаешь:
за что?..
-
Как реагируете?
- Никак.
Ну выпью.
-
Это вас огорчает?
-
Ужасно. Этого мне хватает на неделю. Вы бы
поговорили с моей женой, как она реагирует. Она уже
выключает эти Интернеты, она вырывает компьютер из
розетки. Я, когда набираю на букву «ж», на меня
сваливается все это жужжание.
-
Человек ранимый?..
- А с
чего бы я писал, Ольга, если бы я не был ранимым? Ну
где бы я брал?
- Чистая
правда. И еще душу хорошую иметь. Потому что мысль
рождается в душе. Ты не можешь просто так думать.
Если тебя что-то ранит, оттуда чувствуешь этот
переход выше, в мысль. Вначале болит там, в душе.
Личная жизнь
-
Миша, вы уже дважды упомянули о жене. Раньше вы
такого себе не позволяли. О вас говорили, кажется,
он любит женщин…
- Любит
женщин… а кто их не любит? Мне интересно было бы
увидеть этого человека, просто даже посмотреть
издали и отвернуться.
-
Сколько у вас было жен?
- Одна,
после окончания института. Под давлением стечения
обстоятельств... Очень симпатичная девочка Лариса.
Меня с ней познакомили на предмет… на предмет… на
предмет... И я на предмет и женился. У меня не было
отца. И у нее не было отца. И мы живем с тещей в
одной комнате. И теща реагирует на каждый шепот и
выступает с криками: я сейчас иду к его маме, я все
расскажу! Потому что мы выясняли отношения. Это была
красивая дородная женщина, с братом в Париже. Брат в
Париже посылал какие-то посылки, тем не менее ночами
она как-то прислушивалась, и все время ее что-то
возмущало, а деваться было просто некуда. Товарищи и
все, кто признали во мне талант, сказали: надо ехать
к Райкину. Я поехал. Потом вернулся. Потом опять
поехал. А теща во дворе распространяется, что одни
автографы привозит практически, больше ничего.
Правда, Райкин меня не брал никуда и ничего у меня
не покупал, но писал все время записки: Миша,
продолжай работать… И я привозил и показывал эти
автографы, и ни копейки денег. Конечно, двор был
возмущен, и теща возмущена. И мама посылала мне по
три рубля в письме, и жена посылала немножко. И я
бегал в Питере обедать в Кунсткамеру, через мост,
очень дешево, 50 копеек обед, но уже на троллейбус
не было. Ходил пешком. И все время ощущение: сам
виноват, сам виноват, сам виноват…
-
Когда наступил перелом?
-
Когда в очередной раз я собирался уехать, Райкин
сказал: мы купим пять миниатюр у вас, Миша. Это
трудно себе представить, что произошло. Я получил
500 рублей. На день-два я въехал в гостиницу «Астория».
Меня окружали одна или две девушки, Рома Карцев и
Витя Ильченко тоже были неподалеку, после каждого
спектакля стол был накрыт всегда, и даже стал из
Одессы подтягиваться кое-кто. Так что мы быстро все
это пропили и проели. Но тут Аркадий Исаакович
сказал: мы покупаем и следующие миниатюры, я добился
в министерстве. И был заключен контракт на 1200
рублей.. Но это была мелочь по сравнению с тем, что
случилось, когда вышел спектакль. Райкин мне все
время говорил: Мишенька, не надо принимать резких
решений. И маме моей говорил: Раиса Яковлевна, я вас
прошу… И что-то шептал ей, чтобы я не слышал. Они
оба педагогически ко мне относились, чтобы я не
зазнался. В общем, он сказал, что главный
заработок будет, когда
пойдет спектакль. И авторские были примерно 1200 в
месяц после 89 рублей в порту. Это уже вы видели
богатого, обеспеченного и совершенно сумасшедшего,
сытого, с безумными глазами… Тем не менее Лариса
подала на развод, и мы развелись.
-
Дети были?
- И она
была умная, и я был умный. И теща все время рядом.
Откуда могли появиться дети в такой обстановке?
- А
что потом с женами?
- Не
было больше жен. Женился на Наташе, есть 13-летний
сын Митька, все.
- А
что делает Наташа?
- Я не
могу сказать, что делает моя жена Наташа. Она делает
все.
-
Где вы ее нашли?
- В
Одессе. Это просто повезло. Я не скажу, что сразу
все разглядел в ней. Она просто была высокая и
красивая, на что я всегда был падок. Но ведь трудно
сказать, кто кого выбирает. И не я к ней подошел. Я
думаю, что, глядя на меня, прищурясь, она решила
остановиться на мне. У нас был организован Клуб
одесситов, и у меня на маминой дачке в Аркадии
собралось человек тридцать, и привели ее с подругой.
Она занималась метеорологией, какие-то воздушные
потоки, дожди, облака кучевые, это ей очень
подходило. Мне страшно понравилась эта загадочная
профессия. Дома иметь своего метеоролога – наверное,
изумительно... И до этого, конечно, у меня был целый
Ленинград, очень успешный, со спектаклем Райкина, с
пригласительными билетами в кармане на спектакль...
-
Под сенью девушек в цвету... Но вы не женились?
- Не
женился.
- Вы
любили любовь?
- Трудно
сказать. Мне кажется, я этим занимаюсь сейчас.
Потому что я сейчас чувствую, что не дай Бог…. Это
чувство, когда ты бережешься и бережешь изо всех
сил. И понимаешь, что тебе повезло. И есть человек,
у которого ты можешь спросить, как это написано... И
ты можешь доверять, когда у тебя что-то заболело, и
тебе будет точно сказано, до врача, что это такое и
как этому помочь. Вот такие вещи… И дети, которые у
меня есть, которых я собрал под свои знамена,
говорят: ну, тебе повезло!..
-
Детей сколько? Порядка пяти?
-
Порядка шести-семи. Человека четыре общаются. И как
она терпит! Вот как она терпит! Та женщина, которую
я люблю, за это я ее и люблю, что она терпит!.. Я
говорю: везение дикое. Просто дикое везение.
- За
что-то даровал Господь.
- Да.
Художник и власть
- Про личное поговорили, теперь про
общественное. Есть люди, которые считают вас если не
сервильным, то таким, который вроде бы и пишет остро
про власть, и в то же время получает от нее…
- Я уже
понял вас. Я же сам думаю над этим бесконечно. Я
сейчас не буду говорить, каким должен быть художник.
Я буду говорить о себе. Я должен быть свободен.
Прежде всего, свободен.
- Вы
всегда были свободны?
- Да. И
сейчас тоже. Вот позавчера буквально Женя Гришковец
написал обо мне статью в «Живом журнале». После
концерта в Калининграде, который был неделю назад.
Он пишет, что три дня ходит под впечатлением от
этого концерта. Он непростой человек. И он под
впечатлением... Я не знаю, о чем там, в этом
концерте. Но о политике немного. Я не знаю, как мне
себя вести. И у меня нет таких мозгов и такой
непримиримости, чтобы я все время чувствовал себя в
конфронтации. Я ценю юмор, которым обладает Путин. Я
в комсомоле со многими был. Это такая страна. Многим
я в бане читал то, что пишу. Я не читал ничего
другого, но слушатели были самые разные. Либо такие,
как Райкин, либо такие, как вы, либо секретарь
горкома московского, который мог забрести в ту же
баню, либо референт привозил меня к какому-то
министру, закрывали на обеденный перерыв дверь на
ключ, доставали американские сигареты, виски: читай.
Я читал.
-
Одному человеку?
-
Четырем-пяти примерно. Потом референту говорилось:
ты с огнем играешь, он же антисоветчик. Можно писать
и читать с дьяволом в душе, а можно с ангелом.
Извините, я не буду сравнивать себя, но Владимир
Семенович Высоцкий тоже был у них у всех на
магнитофонах. И я не знаю, какую бы он сейчас
позицию занял, вступил бы в «Демократический союз»
или в «Яблоко». Меня приглашали много раз, и в
партию, и в Думу. Никуда не пошел. Но если я
чувствую, что что-то делается для людей этим
правительством, почему я должен быть против? Мы
сидели с Лешей Баталовым, кушали, и он сказал:
изменится власть – будем мельче резать картошку.
Единственное, что могу сказать: я должен заниматься
своим делом. Я делаю то, что люблю. Когда меня
что-то невыносимо душит, я об этом пишу. Отпускает
горло – я пишу о другом. Я пишу обо всем, что я
чувствую и что я вижу. И бывает, что въезжаешь в
область политики. Потом выезжаешь из нее. Но это
потому, что ты двигаешься. Ты не можешь умереть и не
двигаться. Если ты не двигаешься, ты умер. Я никогда
не подписывал никаких писем. А недавно подписал в
защиту Бахминой. Впервые в жизни. Потом звонки:
подпишите то и это. Перестал подписывать. Откуда
возникает ощущение продажности? Оттого, что ты
зарабатываешь. Но никогда власть мне не давала
никаких денег. Я собираю полные залы и зарабатываю
сам, и зарабатываю хорошо. Чем я обслуживаю
власть?.. В общем, это меня глубоко обижает и ранит.
Но я ничего не могу сделать. Я такой, как есть.
Блиц-опрос
- Что значит – красиво стареть?
- Что значит – красиво стареть?
- А в
старость надо вбегать. Просто вбегать.
-
Какая черта вам нравится в других людях?
-
Застенчивость.
- А в вас какая черта главная?
-
Доброта, я думаю. Раньше я стеснялся даже это
сказать. А теперь просто чувствую, что не могу не
помочь, не могу просто.
-
Если бы вы не стали юмористом, как бы вы стали?
- Я
юмористом не стал. Я не юморист. А кем бы я стал? Я
был бы инженером хорошим.
-
Есть ли у вас какая-то фраза как девиз?
-
Господь всегда следит за балансом.