Домой    Журналы    Открытки    Страницы истории разведки   Записки бывшего пионера   Люди, годы, судьбы...    

 

 

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37 

 38  39   40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57

 

 Гостевая книга    Форум    Помощь сайту    Translate a Web Page

 


 

 

Юдина Мария Вениаминовна

 

28 августа (9 сентября) 1899 года — 19 ноября 1970 года

 

 

 

Русская пианистка

 

Прославленная русская пианистка Мария Юдина была больше, чем просто музыкантом. Еще в юности она, помимо музыкальных занятий, посещала в своем родном городе Невеле философский кружок. Там она познакомилась с Михаилом Бахтиным, дружбу и переписку с которым сохранила до конца дней. Дальше была учеба в Петроградской консерватории. Свой выпускной год она провела в фортепьянном классе профессора Л. Николаева, где рядом с ней учились Владимир Софроницкий и Дмитрий Шостакович. Трудно представить, как она ухитрялась сочетать свои музыкальные классы со студиями на историко-филологическом факультете Петроградского университета, но Юдиной это удавалось.
В 1921 году она окончила консерваторию, и престижная премия Антона Рубинштейна была поделена между нею и Владимиром Софроницким. "Мы оба, Софроницкий и я, - писала Юдина в своих воспоминаниях, - получили наградные рояли... на бумаге... Время было трудное".

Но по-настоящему трудное время для нее только начиналось. В 1930 году ее уволили из консерватории, где она к этому времени вела фортепьянный класс. Мотив: "за религиозные взгляды". В двадцатые годы воинствующие атеисты Республики Советов всячески выкорчевывали из людского сознания "опиум для народа". А тут педагог консерватории открыто высказывает совершенно крамольные мысли о том, что любая культура, любая сфера человеческой деятельности пуста без религиозных корней.

С 1932-го по 1934 год Юдина работает в Тбилисской консерватории, а в 1936-м году оказалась в столице и стала преподавать в Московской консерватории. Но через 15 лет профессора Юдину изгнали и оттуда. В тот момент, когда всем советским музыкантам было недвусмысленно указано на необходимость разоблачать упадочную музыку буржуазных композиторов, всех этих формалистов-модернистов, советская пианистка Мария Юдина восхищалась сочинениями Стравинского, вела переписку с Булезом, Штокхаузеном, Ноно, и проявляла нездоровый интерес к творчеству Шенберга - создателя додекафонии, Веберна, Хиндемита и других. И зачем-то исполняла сочинения Шостаковича и Прокофьева, непонятные народу.

В 1960 году Юдину снова изгнали. На этот раз из Института имени Гнесиных. Да и как было не выгнать? На своих концертах она выходила на бис с огромным крестом и читала стихи из "Доктора Живаго" - в то время, когда имя Пастернака заклеймлено всем советским народом! После смерти Ахматовой Юдина заказала панихиду по ней, о чем сообщил "Голос Америки". "Когда я ей об этом сказал, - вспоминал известный театральный деятель Виктор Новиков, - она перекрестилась: "Слава Богу, наконец-то и мое имя будет связано с именем Анны Андреевны..."

Поведение Юдиной в условиях советской действительности было настоящим гражданским подвигом. Разумеется, до 90-х годов об этом не говорилось ни в одной из публикаций о Юдиной и ее творчестве, включая фундаментальный сборник 1978 года "Мария Вениаминовна Юдина". Свои взгляды она высказывала с редким бесстрашием. У Юдиной были две характерные черты: она никогда не лгала и была совершенно равнодушна к тому, что называется внешним лоском. На сцену она обычно выходила в простеньком, чуть ли не монашеском черном платье. И в кедах - из-за больных ног.

Гонения на диссидентку-пианистку неожиданно сошли на нет в военные годы. Все те, кто раньше критиковал Юдину за "безыдейность и политическую слепоту", вдруг стали петь дифирамбы, признавая ее искусство "политически корректным" и "актуальным". Эта метаморфоза не могла произойти без какой-то очень серьезной и веской причины.

С.Волков пишет об этой причине: "Однажды в Радиокомитете раздался телефонный звонок, повергший в состояние ступора всех тамошних начальников. Звонил Сталин. Он сказал, что накануне слушал по радио фортепьянный концерт (линк) SaveFrom.net Моцарта A-dur N 23 K. 503 в исполнении Юдиной. Спросил: существует ли пластинка с записью концерта? "Конечно, есть, Иосиф Виссарионович", - ответили ему. "Хорошо, - сказал Сталин. - Пришлите завтра эту пластинку ко мне на дачу".

Едва была повешена трубка, руководители Радиокомитета впали в дикую панику. Дело в том, что на самом-то деле никакой пластинки не было, а концерт передавали из студии. "Но Сталину, - рассказывает Шостакович, - смертельно боялись сказать "нет". Никто не знал, какие будут последствия. Жизнь человеческая ничего не стоила. Можно было только поддакивать".

Срочно вызвали Юдину, собрали оркестр и ночью устроили запись. Все тряслись от страха. И только Юдиной было море по колено. Дирижер от страха ничего не соображал, пришлось его отправить домой. Вызвали другого - та же история: сам дрожит и сбивает оркестр. Только третий дирижер смог довести запись до конца. Это был уникальный случай в истории звукозаписи - смена трех дирижеров. К утру запись была наконец готова. На другой день в сверхсрочном порядке была изготовлена пластинка в одном экземпляре, который и отправили Сталину.

Но история на этом не закончилась. Через некоторое время Юдина получила конверт, в который было вложено 20 тысяч рублей - огромные по тем временам деньги. Ей сообщили, что это сделано по личному указанию товарища Сталина. И тогда она написала Сталину такое письмо:
"Благодарю Вас, Иосиф Виссарионович, за Вашу помощь. Я буду молиться за Вас денно и нощно и просить Господа, чтобы он простил Ваши прегрешения перед народом и страной. Господь милостив, он простит. А деньги я отдам на ремонт церкви, в которую хожу".

В это трудно поверить. Сказать такое вождю... "Слова ее звучали неправдоподобно, - пишет Шостакович.(по Волкову) - Но она никогда не лгала". Свой рассказ об этой невероятной истории Шостакович заключал так: "С Юдиной ничего не сделали. Сталин промолчал. Утверждают, что пластинка с моцартовским концертом стояла на его патефоне, когда его нашли мертвым".

Борис Пастернак в письме к своей сестре в 1929 году написал: "… Месяц тому назад, предварительно спросясь по телефону, явилась ко мне молодая особа типа и склада Лидочки (но это очень приблизительно, и, может быть, я ей польстил) и, поминутно вспыхивая и загадочно смущаясь, осведомилась, возможна ли и допустима просьба о переводе любимого немецкого поэта со стороны частного лица, то есть мыслим ли такой заказ. Речь шла о переводе нескольких стихотворений их "Stundenbuch", и я ей отказал, потому что был занят, а кроме того, и долг своей памяти Rilke исполняю в другом совсем плане и шире. Я что-то пробормотал о том, что другое, мол, дело, если бы предложенье какого-нибудь издательства, но она, перебив меня, спросила, не все ли мне равно - издательские условия могла бы предложить и она, и я улыбнулся, потому что не только меценатство теперь у нас матерьяльно немыслимо, но все это еще особенно становилось трогательно при взгляде на ее стоптанные башмаки и более чем скромную кофту… Прошло некоторое время, и я познакомился с одним из лучших наших пианистов здесь - Генрихом Нейгаузом, побывав перед этим на одном из его концертов. И вот, отклоняя мои комплименты и прочее, он стал настойчиво мне советовать пойти на концерт (еще не объявленный) одной пианистки из Ленинграда, перед которой он-де совершенно ничто, и что это замечательная музыкантша и со странностями: мистически настроена, под платьем носит вериги, и так выступает, и интересно: - по происхождению еврейка, и прочее, и прочее, и он назвал мне мою посетительницу. Она играла Баха, Крейслериану, несколько вещей Hindemit`a и снова Баха, главным образом органные его хоралы. В антракте я ей послал единственное, с чем из вещей Rilke я мог расстаться и что было у меня под рукой: юношеский сборник слабых для позднейшего Rilke рассказов "Am leben hin" с соответствующей надписью: "Простите, что не знал, кто Вы. Напишите из Ленинграда, переведу все, что захотите".

Огромную жизнь Юдиной будем разглядывать в педагогический бинокль, который делает резким именно этот ее компонент, оставляя размытыми другие.

Ключевыми словами, которые пригодны для описания ее подхода к делу, я бы взял такие: труд, культура, вдохновение и приверженность.
При всей важности природной одаренности, Юдина не считала ее достаточной для формирования взрослой личности музыканта. Как отмечает М. Дроздова, согласно Юдиной, врожденное интуитивное ощущение музыки требовало обязательного осмысления, осознания.

Характерно ее высказывание об одной из учениц: "У нее есть в глубине натуры запас истинной музыкальности, не попавшей на ровную дорогу работы... В большой мере она испорчена дилетантским руководством, то есть играет и с недурной постановкой, и вполне музыкально, но все небрежно, неряшливо, незаконченно".

Как в другом случае говорила Юдина, играет одним дарованием, обладает правильной постановкой рук, но в игре ощущается некоторая случайность.
Природная одаренность, конечно же, не игнорировалась, не разбазаривалась, оправдывая усилия учителя, мотивируя его работать с учеником. Вот, про другую ученицу: "Отсутствие ритмической ясности, маленькие руки, грубоватый темперамент, но несмотря на все это заниматься с ней необходимо, ибо чувствуется, что у нее есть запас истинной музыкальности".

Упрямый, сопротивляющийся ученик не был основанием для педагогического отступления. Об одном из студентов Юдина пишет, что заниматься с ним необходимо, ибо данные очень большие, отмечая, что тот считает себя сложившимся музыкантом и композитором, отчего оказывает необычайное сопротивление всем указаниям.

Отказ в научении имел место в случае отказа ученика от роста. Причем фиксировалось это не на первом занятии, а апостериорно, после многих месяцев труда. В наши политкорректные времена, когда под общими фразами или наукообразной тарабарщиной прячется равнодушие учителя, как свежо звучат ее горькие слова: "Посредственность – и не работает; за год не сделал ничего, пропускал невероятно и никакого интереса к делу не обнаружил. Какое-то свое живое отношение к музыке имеет, но все это провинциально и некультурно, воспринять что-либо высшее не хотел или не мог. Отказываюсь категорически заниматься далее, ибо это взаимно неперспективно".

А про того студента, с которым тяжело и надоело (и бесперспективно), заканчивается, конечно, отсрочкой приговора: "Выяснив тяжелые условия жизни, еще полгода, в качестве испытания, соглашаюсь заниматься".

Работа с учениками своим результатом имеет не только наученного чему-то, но и повзрослевшего человека. Значение нижеследующих предметно-определенных (музыкальных, исполнительских) характеристик студентов выходит за границы предмета, приобретая универсальный ученический и человеческий смысл.

Студент N 1. Очень способный, но в такой же мере беспорядочен, успевать стал лишь в последнее время, ибо вначале был настолько оглушен впечатлениями большого города (главным образом, музыкальными, но, вероятно, и другими), что строгая работа класса казалась [ему] сухой, и он стремился увильнуть от нее... Когда понял, стал двигаться быстро и успешно, может проявить нечто артистическое, в большой мере преодолел прежние недостатки, и я им вполне довольна.

Студентка N 2. Выдающееся дарование – и музыкальное, и техническое. Двигается необычайно быстро, схватывает чужую мысль с полуслова, усваивает прочно; интерес к музыке и пианизму прирожденный и глубокий. Прекрасная память, находчивость, живой, но весьма точный ритм. Несмотря на незрелость, уже намечается стиль. Много инициативы и воли.

Студентка N 3. Яркие способности и полное пока отсутствие культуры. (первый год в столице, раньше жила в Сибири), вся работа этого года ушла на постановку руки и облагораживание вкуса, ибо проявляла необычайную сентиментальность и беспорядочность исполнения. Заметно развернулась и развилась. Работает с огромным рвением – мешает малярия и крайняя нужда. Намечается композиторское дарование. Читает с листа и аккомпанирует легко. Возлагаю на нее разнообразные надежды.

Пишет М. Дроздова: " Юдина требовала полного освобождения всей руки, которую она уподобляла шлангу. По шлангу струится жидкость от плеча в кисть, затем через кончики пальцев на клавиши. Если где-то зажать шланг, жидкость – вес – не пойдет и не получится полноценного фортепианного звука. Поэтому следовало распхнуть плечо, развести локти... Пальцы Юдина сравнивала с опорами сводчатого моста – закругленные, крепкие, чуткие, именно они несут всю нагрузку. Поэтому особенное значение она придавала концам пальцев, в которых сосредотачивался вес всей руки, характеру их соприкосновения с клавиатурой. Добиваясь вначале максимального использования веса руки, а значит предельной силы и глубины звучания, она всегда исходила только из качества звука, не пропускала «ушераздирающих» и «шлёпающих» звкуков, игры мимо рояля. Пока рояль не начинал звучать благородно, Юдина не позволяла ни быстрых темпов, ни активности аппарата. Не признавая легких и пустых прикосновений, Мария Владимировна добивалась от ученков прочной игры даже в пианиссимо, глубокого проникновения в клавиатуру, основанного на умном регулировании веса руки".

Такая вот школа. Там было еще и об умении переливать вес руки в кончики пальцев, и о том, что движение руки подобно функции дыхания в музыкальной речи, и о стремлении научить находить и ощущать в кончиках пальцев оптимальную точку соприкосновения с клавиатурой, причем такая же точка есть и на клавише, и нужно, чтобы обе точки соприкоснулись в каждом звуке исполняемого сочинения. И много чего еще.

Среди этого многого выделю несколько опорных вещей.

 

Результат. При скрупулезнейшем следовании требованиям процесса учительский фокус был всегда на результате. Результат для учителя есть наученный ученик. Это означает пристальное и пристрастное внимание к ученику, неотступное вылавливание ошибок, указание на них и побуждение ученика к их исправлению. В наше время, когда на такой высоте стоит взаимный обмен приятно-бесполезным, этот стиль может вызвать шок.

Восприятие. Ноты. «Сразу видеть все указания в тексте. Смотреть внимательно, как в лупу, ничего не упускать». Полезнейшее указание! Сколько мусора в голове, как он мешает, отвлекает, сколько из-за него пропущено. Как мешает внутреннее комментирование, все эти оценки, сопоставления с клише, как утомляет бессмысленное машинальное рисование каракулей и орнаментов! Помню, когда меня научили выключать всех этих умственных паразитов (God bless you, Ray! God bless you, Leisa Creo!), я поразился, насколько быстрым и неутомительным стало время, когда что-то нужно просто воспринять, пусть и долго, пусть и пребывая в неподвижности. Вынесение фокуса восприятия на воспринимаемый предмет, процесс, на то, ради чего ты находишься в данное время в данном месте. Как просто. Как велика эта простота у людей, обладающих этим от природы! (В одном из фильмов о Рихтере пианист удивленно прерывает восхищенный монолог музыкального комментатора «Но я сыграл лишь то, что написано в нотах»).Скольким людям может помочь педагог, умеющий этому научить.

Ритм. Искажение ритмического рисунка влечет изменение смысла. «Перетянешь паузу, добавишь лишнюю долю, сразу исчезает напряжение, появляется ненужная умиротворенность». «А как же моя интерпретация, мое собственное творчество ?» – спросит ученик пианиста. «Плохое отношение к автору и нахальная самоуверенность исполнителя» – ответ, какой и должен слышать почаще молодой человек в пору ученичества.

Техника. А.П. Маслаковец, вспоминая, как Юдина следила за руками, употребила сравнение «как ищейка». Фиксировалось малейшее зажатие мышц, неточность, нецелесообразность пианистического приема, отражавшаяся на качестве звука. Малейшая ошибка влекла немедленное вмешательство педагога.

А Юдина все учила и учила. В долгой и счастливой педагогической жизни уместилось и преподавание в классе камерного пения (в певце важна не красота голоса сама по себе, а его музыкантские и актерские качества, наличие музыкальной концепции и внутренняя культура; умелое владение голосом и дыханием позволяет исполнителю передать ощущение пейзажа). И в классе камерного ансамбля (главное здесь – научить вниманию и уважению к чужому "Я", как в самом творчестве, так и в отношении к делу, это не всегда легко, так как каждый исполнитель озабочен преодолением трудностей своей партии). И репетиции больших ансамблей, и постановка сложнейших вещей со студенческим оркестром Московской консерватории. И первоклассные внемузыкальные источники знаний и вдохновения. Для перевода поэтических текстов нужен, конечно же, Пастернак, для духа народной музыки – Шергин, для актерского мастерства певца – Михоэлс, для танеевской «Орестеи» – Ольга Фрейденберг! Раз нужен, значит придется познакомиться, вовлечь, начать переписываться, и потом много лет состоять в переписке. Для научения органной игре, находясь в расцвете славы и таланта, она пишет письмо петербургскому органисту и профессору Ленинградской консерватории Браудо, предлагая себя в «бесплатные помощники». И конечно, все это несется, ведется, передается в класс. Неудивительно, что при всей технической сложности организации репетиций большого оркестра, составленного из разнообразно занятых студентов, ей всегда удавалось найти исполнителей («репетировали обычно без устали, не замечая времени», – пишет Дроздова).

Был уже конец 1950-х. По сравнению с 1920-ми годами многое изменилось. Прошла война, закончилось восстановление народного хозяйства. Партия сделала решительный поворот к восстановлению ленинских норм своей странной партийной жизни. Мария Юдина, уехавшая еще в начале 1950-х с Беговой улицы за город (тогдашний загород, сейчас вряд ли даже окраина Москвы), в деревянный дом, где она могла играть, никому не мешая, пишет Пастернаку: "Здесь тишина невообразимая. Вижу закаты и восходы, иней, слышу ветер и птиц. Топлю печь и порою таю снег для питья и мытья... Благодарю Провидение каждый день, ибо окружена молодыми душами... Начались уже занятия с моими обожаемыми студентами".

Знакомому стравинсковеду она пишет, в сущности о том же, но иначе: "Я всё же устала топить печку, а весною в бури – ничем не упраздняемый дым. Вечно чинить разрушающиеся ступени, рамы, крышу, кустарный водопровод, летом запасать 12 кубометров дров, ездить на машине для любого необходимого персонального разговора к своему секретарю, платить за это грандиозные деньги, тратить часы, дни и недели на борьбу со стихиями – вместо изучения партитур!".

Суровый текст. Как после такого свои нелепые претензии предъявлять? Рассказывать про тяжелую жизнь в условиях оскала рыночной экономики...

Финал этой блистательной карьеры представляется и неожиданным, и закономерным.

Неожиданным, потому что пришелся он даже не на пик, а на еще только выходящий на пик взлет Юдиной-музыканта, педагога и личности (В Москве я играла нынче 12 раз, была в Куйбышеве, Архангельске, Баку, до бесчувствия занималась со студентами и устала до чрезвычайности. Но дух бодр! ...Я в полном обладании сил... я нынче дала 25 концертов и студенты выступали 30 раз... Отгрохала Четвертый концерт Бетховена и Шуберта в Малом зале. Было исключительно удачно... Билеты спрашивали от Никитских ворот, их не было... 8 марта смоталась в Орджоникидзе. С тех пор сыграла здесь квинтет Волконского и Klavierabend в Зале Чайковского – 1-ю и 3-ю Брамса, 24 прелюдии Шопена и немного из моего польского друга Сероцкого... На днях запишу с Федей Дружининым сонату Хиндемита, затем Онеггера. 9 мая будет сонатный вечер с Наташей Шаховской, там будет – впервые в СССР – Барбер. ...Устаю ужасно, но работаю как машина; и так почти без передышек уже много-много лет... Жить трудно, так хочется беспрепятственно заниматься искусством, но этого нет, для этого надо так или этак лгать, а я не хочу, не умею и не буду).

Закономерным же видится мне этот финал, потому что к моменту, когда он разразился, выросли уже новые люди, в массе своей вовсе не ею выращенные. И не только выросли, но даже успели воспитать себе смену.

То есть процесс снижения качества идет как заражение. Через дырку в требованиях, в предметную область проникают те, кто не попал бы при должном контроле. Их доля в профессии увеличивается. Они расширяют дырку, снижая требования. Через нее проникают те, для которых то, первое поколение специалистов пониженного качества – корифеи и авторитеты. Общий уровень падает, дыра становится парадными воротами. Потом они доедают стариков и награждают друг друга академическими званиями и орденами Ленина.

Что сильнее – учитель или время вокруг? Когда как, универсального ответа тут нет. Не думаю, что ученица Юдиной, М. Дроздова вполне отдавала себе отчет в том, что она пишет, когда писала в своей отличной книге об этом финальном эпизоде: "В мае 1960 года нам стало известно, что Мария Вениаминовна отстранена от занимаемой ей должности штатного профессора. Для всех для нас, ее учеников, было большим горем лишиться нашего любимого учителя! Потом мы обдумывали большое возмущенное и одновременно просительное письмо, с которым собирались все вместе идти в Министерство культуры отстаивать нашего профессора... Нас благоразумно остановил А.Л. Иохелес, профессор класса специального фортепьяно, замечательный человек, благоговевший перед Юдиной, очень тепло и дружественно относившийся к студентам".

Из Стенограммы заседания Совета Института им. Гнесиных по обсуждению кандидатур на замещение вакантных должностей профессорско-преподавательского состава кафедр от 14.06.1960, РГАЛИ:

И.М.Немыря, полковник, зав. кафедрой военной подготовки: "У нее религиозные убеждения. У меня нет фактов. Но в том, что она очень религиозна, убежден, в этом сказывается вся ее деятельность".

Н.А.Вербова, профессор Института им. Гнесиных: "Я помню, пришла к Юрию Владимировичу (Муромцеву, директору Гнесинского института, говорившему перед тем о "мистико-религиозном подборе репертуара") и сказала, что этого терпеть нельзя, дайте ей скрипку, дайте ей виолончель, где не будет текста".

П.Г.Козлов, профессор Института им. Гнесиных: "Считаю своим гражданским долгом заявить о том, что кандидатура М.В. Юдиной как воспитателя молодых советских музыкантов абсолютно неподходяща. Ее авторитет настолько велик, что он давит, он мешает, что он зачастую просто-напросто срывает нам все то, что мы считаем правильным и необходимым для работы с молодежью".

Екатерина Крашенинникова в "Этюде о Юдиной", опубликованном в "Новом мире" в 1998 году, пишет: "Ее милосердие не знало границ. Помогала, как могла, всем — например, больному сыну консерваторской гардеробщицы, которому нужны были деньги на путевку в санаторий. Она безотказно ссужала деньги на отправку посылок в лагеря и ссылки. Был и такой случай в ее жизни. Однажды к ней поздно вечером пришла незнакомая женщина и сказала, что у нее случилась беда и ей нужна большая сумма денег, но она нигде не может достать. Слышала, что Мария Вениаминовна всегда помогает материально нуждающимся, и решила поэтому обратиться к ней за помощью, пообещав, что, как только встанет на ноги, долг вернет. У Марии Вениаминовны своих денег не было, она заняла; женщина вернула ей деньги через год. ...на ногах у нее весной и осенью было нечто вроде кедов, приводящих в ужас окружающих. Нормальная же сезонная обувь немедленно дарилась нуждающимся. Так и во всем. Подаренная шуба принадлежала ей всего три-четыре часа. И она не допускала ничьих сетований по этому поводу. К Баху у Марии Вениаминовны особое отношение. Думаю, оно шло от почитаемого и любимого ею профессора Московской консерватории Болеслава Леопольдовича Яворского — теоретика, историка музыки. Он считал, что музыка возникла в общем трудовом процессе через песню и танец-хоровод. И это присутствие общности, соборности, как говорят в России, музыка сохранила навсегда. Анализируя же Баха, он отдельным “экзерсисам” его давал “наименования”: это — “апостолы в дороге”, а это — “исцеление прокаженного” и т. д. Содержание Евангелия заполняло музыку Баха. Мария Вениаминовна произносила название, и мы невольно слушали уже по-другому — под влиянием смысла евангельских эпизодов.

Из воспоминаний Генриха Нейгауза-младшего: описание панихиды, зафиксированное В. Горностаевой. "Времени на организацию - один вечер. Завтра в полдень панихида в вестибюле (! Г.Н.) Большого зала консерватории. Ни один зал Москвы не согласился проводить у себя гражданскую панихиду Юдиной. Для того, чтобы добиться разрешения даже на вестибюль Большого зала, понадобилось вмешательство Д.Д. Шостаковича. Факт, о котором, конечно, лучше забыть, но забывать все-таки не следует… Итак, на завтрашнее утро я должна созвать музыкантов, чтобы своей игрой они почтили ее память. Твердо зная, кому я позвоню, подошла к телефону… Ведь на панихиде Юдиной не должны выступать случайные люди, но лишь те, кто имеет к ней какое-то отношение… Мне пришлось играть на панихиде первой. Играл Алексей Наседкин, Мария Гринберг, Станислав Нейгауз, Алексей Любимов, Элисо Вирсаладзе, Святослав Рихтер, пела Лидия Давыдова, и почти не говорили. Кажется, слова, речи, были здесь неуместны и фальшивы. Музыка говорила обо всем, что надо было сказать… В это утро на сцене Большого зала репетировал симфонический оркестр филармонии. После репетиции музыканты вместе с инструментами по собственному душевному движению спустились в полном составе вниз и, установив между колоннами стулья, сели, чтобы играть. Зазвучала седьмая симфония Бетховена…"

Мария Вениаминовна была не только гениальная пианистка. Это был особый, редкий и — одновременно — характерный тип русского культурного человека: религиозность, подвижничество, самоотверженность, скромность и чувство юмора — в нерасторжимом единстве.

 

 

 Get Adobe Flash player




ИСТОРИИ О МАРИИ ЮДИНОЙ
 



***

 

Сталин позвонил знаменитому религиозному художнику Нестерову и попросил нарисовать свой портрет. Русский мастер кисти отказался. «ПАчему», спросил Сталин, «Вы нэ хотите рИсовать моё ли-ицо?»
Нестеров, видевший геноцид русского народа, уничтожение православия, ответил «отцу и вождю»: «Потому что мне Ваше лицо уже давно перестало нравиться». Художнику (которому, кстати, оставалось жить-то два года), Иосиф Виссарионович не отомстил, он умел уважать сильного противника. Это доказывает и второй случай.

Во время войны, по радио, Сталин услышал музыку. Она ему понравилась. Он спросил : "Что это?" Ему отвечают: "Концерт Моцарта для фортепиано с оркестром ля-мажор в исполнении Марии Юдиной."

Тогда по команде Сталина в рекордно короткие сроки выпустили пластинку этого концерта. Сталин послал Юдиной гонорар. Она ответила ему письмом: "Уважаемый Иосиф Виссарионович! Получила Ваши деньги. Спасибо. Отдала их на восстановление "такого-то" Храма в селе "таком-то". Молюсь за Вас! Господь - милостив, ОН Вас простит!"

***

Мария Вениаминовна всю жизнь шла поперек течения. Ее деятельность нельзя взвесить на привычных весах.

В библиотеке пианистки были книги по истории, музыке, литературе, математике, физике, химии, биологии. Были и книги на немецком языке, который Мария Вениаминовна знала как русский. Огромная подборка книг с автографами Пастернака, Заболотского, Маршака; альбомы с репродукциями Клея, Шагала, Кандинского, Чюрлениса, Фраггоннэра.
Она знала всю мировую литературу: от античной и до молодого Евтушенко, чувствовала ее. Например, уже в 30-е годы, когда Леонид Леонов только начинал (еще не было его "Русского леса", "Пирамид" или "Раздумья у старого камня") Юдина о молодом Леонове писала Михаилу Фабиановичу Гнессину: "Осмеливаюсь сказать, что по мнению не только моему, самый крупный, самый умный, нутряной и талантливый из всех современных писателей есть - Леонид Леонов." И как она оказалась права! Леонов действительно вырос в великого писателя, "советского Достоевского" как его называют.

Она сама рано пришла к вере в Бога, приняла православное крещение. Она всегда ходила с крестом, отчего имела большие неприятности.
В 30-е годы, когда она была профессором Ленинградской консерватории в газете "Вечерний Ленинград" появилась мерзейшая статья "Ряса на кафедре". После чего состоялось ее изгнание из Ленинграда.

Но именно Юдина как никто жила по Божьим заповедям. Ее настольной книгой всегда была Библия. Почти каждое утро она была в храме. Кроме того, что она прекрасно знала историю религии, историю православия. Уже то, что она состояла в переписке с Павлом Флоренским о многом говорит.

Родилась она в обеспеченной семье земского врача, Героя труда. Но и в студенческие годы и потом, став поочередно профессором четырех музыкальных ВУЗов, до самой смерти жила в невероятной бедности. Бедности, естественно чисто материальной, но не духовной. Людей такого диапазона и глубины знаний я лично не встречал больше никогда. В доме Юдиной тайком от властей Пастернак читал рукопись "Доктора Живаго".

***

Её близкий друг и ученик вспоминает...

9 апреля 1968 г., я приехал за ней на такси на Ростовскую набережную в кооперативный дом ученых. Часто бывая у известных музыкантов и видя их хорошо налаженный быт, я был поражен самим видом квартиры Марии Вениаминовны: узкая железная кровать; самодельные стеллажи с книгами; рояль; иконы; заваленный бумагами стол; страшная садовая скамейка, вмещавшая массу каких-то папок, бумаг, нот. Нищета чудовищная. Дверь не запиралась. Когда мы вышли, Мария Вениаминовна просто прикрыла ее. Я спросил:

- Остался ли кто дома?

- Нет.

- А как же квартира?

- Замок не работает. Я дверь не запираю. Да, у меня и брать нечего.
Позже при мне ее любимая ученица Мария Ортобалевская нашла для Юдиной афоризм: "Для нее весь мир был общиной". Тогда, я не знал всего этого и всю дорогу переживал: "Как можно бросить квартиру незапертой?

Про ее попытки воздействовать на меня в религиозном плане, трудно сказать однозначно. Когда я утром приходил к ней помогать в переезде, она часто опаздывала к назначенному сроку и, хотя квартира была открыта, я никогда без нее не заходил туда: ждал Марию Вениаминовну на улице. Я знал, что она в храме и, либо затянулась служба, либо она не может поймать такси. Кстати, на такси она ездила не от хорошей жизни, а из-за больных ног. Она ходила только в кедах, ибо, никакую другую обувь, из-за распухших суставов одеть не могла.

Когда она приезжала, мы садились за стол. Она просила меня тут же встать и читала молитву. Однажды, она тактично спросила: крещен ли я и бываю ли в храме. На мой отрицательный ответ, корректно ответила: "Это Ваше личное дело. Но, если Вы придете к Богу, вы обязательно должны окреститься сами, обвенчаться и окрестить родившегося ребенка". Из трех ее наказов я пока выполнил два. Я теперь часто бываю в храме и очень счастлив, что дорогу туда мне показала именно Мария Вениаминовна.

К сожалению, я никогда не учился у Марии Вениаминовны, но мой Учитель жизни, мой Учитель совести - великая Мария Вениаминовна Юдина.


***


Мне как-то нужно было отправить срочно телеграмму. Я спросил:

- Можно это сделать с вашего телефона, а когда счет придет, я его оплачу?

- Нет. Для меня кредит на телеграфе закрыт. Там можно в кредит только до 30 рублей. Я их уже должна.

Разбирая бумаги, я наткнулся на не оплаченные счета за междугородние переговоры. Подсчитал - сумма превышала 400 рублей. Только один счет был на пятьдесят рублей! По тем временам это неслыханные деньги.

Мария Вениаминовна сказала мне: "Я называю этот счет "Парижские слезы". Разыскав в Париже приятельницу, с которой не виделась около полувека, мы, беседуя, друг другу только повторяли одно и то же: "Неужели это Вы?". А она мне вторит: "Неужели это Вы?" - и плачет. А потом за эти слезы приходит счет.

Телефон у Марии Вениаминовны звонил непрерывно: близкие друзья напоминают, что до выкупа из ломбарда крестика и колечка осталось два дня; звонит Иван Семенович Козловский, сообщает, что подписал ходатайство в Моссовет о прописке на площадь Марии Вениаминовны ее племянницы; звонит какая-то Татьяна Павловна. Мария Вениаминовна рассказала мне как познакомилась с ней в электричке и та сообщила ей, что живет в нужде и ее дети недоедают. Мария Вениаминовна в это время получает гонорар за пластинки с музыкой Баха и покупает на него корову для своей абсолютно случайной попутчицы! Всю эту ситуацию ее друзья называют: "Татьяна Павловна - Бах - корова". "Хорошо, что выручил Бах", - смеялась Мария Вениаминовна.

Занимаясь со студентами института им.Гнесиных, она порою засиживаясь с ними допоздна, когда метро уже закрывалось. В таких случаях она каждому студенту давала деньги на такси.

Вот, такой необычности в Юдиной было очень много. Кого-то спасти, кому-то помочь, найти врача, оплатить сиделку, накормить, подарить... Во время войны она ходила в солдатской шинели подпоясанной веревкой и вешала на столбах Москвы объявление: "Лечу с концертами в Ленинград. Принимаю посылки весом до 1 кг". В Ленинграде она сама ходила и разносила эти посылки по незнакомым людям.

Вот так она всю жизнь кого-то спасала, выручала. Ее пенсии для всего этого, конечно, не хватало. Гонораров она почти не получала. Понимая, что уже не будет играть публично или записывать пластинки и, следовательно, расплатиться, с терпеливо ждущими и все понимающими кредиторами нет никакой возможности, она решила из своей двухкомнатной квартиры переехать в однокомнатную в этом же доме; получить разницу в деньгах и хоть с кем-то расплатиться. Нужно было переехать с девятого этажа на первый. И сегодня, по прошествии стольких лет, я с гордостью вспоминаю, что Мария Вениаминовна пригласила меня одного помочь уложить и перевезти ее бумаги и весь нехитрый скарб.

Мне было 27 лет. По молодости и крепкому здоровью я мог все это сделать за два дня. Переезд растянулся на месяц. Довольно быстро я увязал ее библиотеку: тридцатитомник Диккенса, Блок, шесть или семь книг Пастернака, книги Энштейна, Пушкина, Достоевского, Лермонтова.
Она собирала пословицы и поговорки русского народа. У нее их накопилось 4 000. Она хотела куда-то их отправить для издания. Все это было быстро упаковано. А, вот, с рукописями дело шло очень медленно. Я подавал ей ту или другую бумагу в руки, она перечитывала каждый лист и рассказывала мне о том, кто ей писал. А писали ей: Паустовский, Стравинский, Ахматова, Пастернак, Тынянов, Алексей Толстой и другие. Пусть простят меня мои институтские наставники, но за тот месяц я получил больше знаний, чем за все годы учебы.

...был такой звонок, вернее базарный вопль: "Юдина, послушайте, Юдина! Сейчас приедут грузовики забрать рояль. Вы что же, играть - играете, а платить за прокат инструмента не хотите? Пришлось мне ехать в Измайловское ателье проката, найти звонившую сотрудницу и показав ей афиши и пластинки Юдиной, объяснить с кем она говорила. Это вызвало еще большую ярость: "Профессор консерватории, имеет пластинки, и живет в нищете? Вы что мне голову морочите!" У меня была с собой пластинка Марии Вениаминовны: 29-ая соната Бетховена. Я стал уговаривать женщину: "Давайте послушаем и Вы поймите, с кем вы разговаривали". Мы послушали минут пять. Кажется, я эту даму убедил, потому что больше она не звонила...
 

***
Когда, в институте им. Гнессиных, в 48-м или в 49-м году, на собрании, клеймили Шостаковича и Прокофьева, она встала и сказала: "Я не вообще понимаю, что здесь происходит? Вы же прекрасно знаете, что это - два гения. Мы счастливы, что живем с ними в одну эпоху. Что здесь происходит? О чем мы говорим?"

На вечере памяти Паустовского в литературном музее Юдина не выступала, а лишь сказала в конце: "Советская литература с уходом Паустовского лишилась совести, которой в такой степени ни один их живущих ныне писателей не обладает. После этого сыграла "Картинки с выставки".

Уже посмертно вышли эти "Картинки с выставки" в записи и даже аннотации к ним с ее особым, неповторимым голосом. Так же посмертно вышла переписка с Павлом Флоренским, ее статья-комментарий к "Картинкам с выставки". Двухтомник писем Марии Вениаминовны необычайно интересен: одному только ее первому письму к Стравинскому отведено около 20-ти страниц.

Круг общения великой пианистки был самый высокоинтеллектуальный и высокоталантливый: Флоренский, Бахтин, Бруни, Кагер, Алпатов, Суфчинский, Алиса Порет, Пастернак, Заболотский, Маршак, Горький, Чуковский, Ахматова, Прокофьев, Шостакович, Стравинский, Солженицын, Паустовский, Ефимов, Митурич, Александр Яшин и другие.

Ее воспоминания о Маршаке и Заболотском по ее же просьбе, я отвозил в отдел рукописей Ленинской библиотеки, где ей платили за это какие-то копейки.

Посмертно, вышла ее потрясающая работа "Шесть интермеццо Брамса". Многие музыканты видели ноты, она же видела и ноты, и то, что было между ними. Вот, комментарий к одному из интермаццо, в котором видно как неразрывно музыка связана была в восприятии великой пианистки с драматургией, с образом. И никакого "искусства ради искусства".

Брамс, сочинение 116, № 2, ля-минор. Мария Вениаминовна пишет: "Перед нами сербская песня грустная, смиренная, покорная - одна из бесчисленных песен покинутой, обманутой или, выданной за нелюбимого девушки. Но мы имеем здесь интермеццо в интермеццо. В центре пьесы ритмическое поле сжимается. Вместо 3/4 появляются 3/8. И в безутешном кружении 16-х, зигзагах и изломах, высоко помещенных интонациях, на подобии умоляющих рук обиженной [девушки] или жемчужного ожерелья слез до удушья сжимающего сердце. Мы как бы слышим: "Почему? Почему? Почему?" Стенания о непостижимости, незаслуженности своей скорбной участи. Затем 9 тактов - призрачное утешение в ля-мажоре - фата-моргана надежды. Она не сбывается - шеститактовый аккордный ход в щемящем хроматизме. И снова изначальная безутешная доля. Композиция закругляется, возвращается к неизбывной обиде и для этой бедной Гретхен ни в земном ее бытие, ни Брамсом не написана вторая часть "Фауста". По прозрачности стиля и построения, эта одна из прекраснейших миниатюр Брамса".


***

Отношения коллег к Юдиной зависело от уровня ума и совести каждого конкретно, поэтому чувства их к ней были разными. Часто отношение было плохим. Она всю жизнь была в осаде, в опале, на фронте, а вокруг нее и с ней воевали бездарности. Но на них были судейские мантии и они регулярно выносили ей обвинительные приговоры: "Из Ленинградской консерватории - выгнать!"

"Из Московской консерватории - выгнать!"

"Из Гнессинского института и филармонии - выгнать!"

Совершенно по другому относились к ней люди с высоким уровнем понимания музыки. Так, к примеру, выдающаяся пианистка Мария Гринберг рассказывала: "Прихожу на ее концерт. Слушаю. Поражена и потрясена трактовкой! Прихожу домой, беру в руки ноты этих произведений и понимаю, что Юдина перевернула все с ног на голову. Через день снова иду на этот же концерт с той же программой и она убеждает меня, что только так и нужно играть.

Шостакович просил Марию Вениаминовну быть первым исполнителем его прелюдий и фуг. Пианистка начала работу. Он приехал к ней послушать и сказал: "Это совсем не то, что я написал, но вот так и играйте! Только так и играйте!" Сегодня, в нотах пианистки на прелюдии и фуге фа-диез-минор, мы читаем запись, сделанную ее рукой: "Люди объединены общим несчастьем, но каждый реагирует по-своему."

Юдина была непревзойденным исполнителем второго концерта Прокофьева. По ее, и только ее настоянию композитор сделал переложение для фортепьяно своего балета "Ромео и Джульетта".

Педагоги-ремесленники в "гнессинке", конечно роптали. Завидовали ее успеху, любви студентов к ней, желанию попасть в класс только к ней. Когда ей исполнилось 55-ть лет Юдину в буквальном смысле слова выжили на пенсию...


***

Мария Вениаминовна Юдина всего два раза была за рубежом: в ГДР и Польше. И первый раз - в 50 лет. Она знала, что в Лейпциге когда-то была Йоханес-кирха, в которой был похоронен И.С.Бах. Во время войны она была полностью разрушена и в 49-м году саркофаг Баха был перенесен в церковь св.Фомы. Приехав в ГДР, Мария Вениаминовна вышла из поезда в Лейпциге, сняла обувь и босиком пошла к могиле Иоганна Себастьяна Баха. "Наши" это сочли за чудачество. Но когда паломники идут босые за тысячи километров поклонится гробу Господнему, разве это чудачество? Не зря говорят, что поступки гения нам становятся понятны через полвека. А то и через век. Как-то ленинский нарком Чичерин сказал: "У меня было в жизни две вещи: революция и Моцарт". У Марии Вениаминовны вещей вообще никаких не было. У нее даже рояль был прокатный, но было две Святыни: Бог и Музыка. Бог и Бах. Никто из наших современных пианистов не играл так хорошо темперированный клавир Баха. Согласно семинару Яворского, каждая прелюдия и фуга являла собой какой-то библейский сюжет. Вот и шла она поклониться своему святому, своей святыни.
Думаю, что те же порывы руководили ею когда она, в Малом зале консерватории, 31 августа 1961 года, через весь Малый зал, на коленях, шла к гробу Сафронитского. И когда она осенила крестным знамением лежащего в гробу Генриха Нейгауза.

Относительно ее жития в гробу хотя эту версию до сих пор, к сожалению, повторяют даже профессиональные музыканты; я Вам скажу, что это чушь. Я лично спрашивал ее об этом. Она улыбнулась и ответила: "И вы об этом слышали? Вы знаете, я жила у одних знакомых. Места не было и я ночевала в ванной. Заливала в нее ночью горячей воды и ложилась туда. Часто засыпала и просыпалась от того, что вода остывала. А людская молва превратила ванну в гроб".


***

Юдиной не суждено было стать женой и матерью, так как ее будущий муж Кирилл погиб в горах при восхождении на вершину. При этом инстинкт материнства в ней был развит невероятно и по отношению к своим ученикам, и по отношению к друзьям тех, кто по возрасту годился ей в дети. Эту чисто материнскую опеку мы с моей женой испытали на себе неоднократно.

За 17 дней до ее смерти - 2 ноября, моя жена родилась дочь, которую я назвал Марией в честь сами понимаете кого. Я сразу же позвонил Марии Вениаминовне, сообщил, что "кесарево" сечение прошло удачно. На это она ответила: "Я не сомневалась, что все будет хорошо. Я всю ночь молилась и просила Бога помочь Инночке". Это были последние слова, которые я от нее услышал за семнадцать дней до ее смерти.

Умерла она 19 ноября 1970 года. Но. она жива, конечно, и в памяти современников, и в памяти музыкальной молодежи. К ней, конечно, очень большой интерес. Но, главное, что делается для ее памяти это то, что каждый год, именно в день ее смерти 19 ноября, в Храме Ивана Воина- это недалеко от станции метро "Октябрьская", - отец Николай (Ведерников), который причащал умирающую Марию Вениаминовну, служит по ней панихиду. В этот день, каждый год мы там собираемся. К сожалению, нас становится все меньше и меньше; все-таки прошло уже 28-мь лет после ее смерти...

Часто бывают вечера памяти Марии Вениаминовны Юдиной, и собираются полные залы. Они бывают и в Консерватории, и в музее Глинки, и в других местах. Только имя Марии Вениаминовны может собрать столь одареннейших и столь разных людей нашего времени в один вечер. В Консерватории на ее юбилей выступали знаменитые актеры, музыканты, поэты, художники и даже уникальный православный мужской хор "Древнерусский распев" п/у Анатолия Гринденко.

В этом самом концерте известный артист Михаил Казаков прочитал выдержку из дневника великой пианистки.

Ей было 16-ть лет, когда она написала следующее: "Я знаю лишь один путь к Богу - через искусство. Не утверждаю, что этот путь универсальный. Я знаю, что есть и другие дороги, но чувствую, что мне доступен лишь этот. Все божественное, духовное впервые явилось мне через искусство, через одну ветвь его - музыку. Это - мое призвание, верю в него и в силу свою в нем. Я должна неизменно идти по пути духовных созерцаний, собирать себя для просветления, которое придет однажды. В этом - смысл моей жизни. Я - звено в цепи искусства."


Использованные материалы:

Нейгауз-младший, о Юдиной
Шубертовские переводы Цветаевой - Григорий Ганзбург
Материалы сайта www.proza.ru
Бездомный дух музыки - Н.А. Павлович (из книги "Невод памяти")
Материалы сайта www.vivovoco.rsl.ru
Материалы сайта www.judina.ru


http://chtoby-pomnili.com/page.php?id=792

 

 

 Get Adobe Flash player

 

 


 

Бездомный дух музыки


(Мария Вениаминовна Юдина)

 

Н.А. Павлович

 

(из книги "Невод памяти")

 

Говорить о Марии Вениаминовне Юдиной - это говорить о музыке. Но музыки я не знаю, я только ее люблю. Мария. Вениаминовна за роялем - это львиная сила, не женская и не женственная стихия, это суровая мысль, нерастраченная страсть, огненный взмах больших сумрачных крыльев.

Я любила слушать Баха и Бетховена в ее исполнении и не любила Моцарта, и на это она обижалась и однажды резко оборвала меня, когда я сказала ей об этом.

Но Мария Вениаминовна - моя Маша - была в жизни бездомным духом музыки. Так я написала ей на своей книге "Думы и воспоминания" - "Бездомному духу музыки". У нее была квартира в фешенебельном московском доме, но это было жилье или келья, а не то, что мы называем квартирой. Много книг, рояль, взятый напрокат, а не свой, старые стулья, раскладушка, на которой она спала. Никакого уюта, кроме любимой набалованной кошки. Стеклянная дверь на балкон, которая месяцами - осенними и зимними - так и стояла разбитой, пока друзья не починят. Очень мало простой и невкусной еды. Разве что друзья принесут.

Вот Маша на эстраде - старое бархатное платье и тапочки или кеды. Вот Маша на улице - 20-градусный мороз, она в летнем плаще, на голове платок, а в 15-градусный - нет и платка. Только пышные темные, чуть-чуть подернутые сединой волнистые волосы. На руках - перчатки. Варежки не любила. А эти изработанные пальцы в старых перчатках, кончики пальцев часто в крови от сильных ударов по клавишам.

У Маши профессорская пенсия - 160 рублей в месяц. Но денег нет никогда. Она все раздает, и родным, и нуждающимся знакомым и незнакомым; сама голодная, посылает в больницу туберкулезной девушке - курицу.

Если подарить ей самой туфли, она их отдаст. Когда нужно было ее хоронить, нашлись только две рубашки и это черное, кое-где заштопанное концертное платье. Его отгладили и надели на мертвую. Так она и лежала в гробу.

Однажды она пришла ко мне, стала на пороге и сказала: "Музыка - это шум".

Новый юдинский афоризм я приняла очень спокойно: "А в чем дело, Машенька?"

Она вошла, села и торжественно объявила: "Я поступаю в архитектурный институт.

- "Почему?.

- "Всю жизнь я занималась чужими произведениями. Я играла не свое, а Бетховена, Баха, Бартока. Прекрасно, только не свое. Я всегда должна была с ними-считаться и передавать их людям. Хватит! Теперь я буду создавать свое.

Она уже перешагнула через приемный возраст, но профессора института были ее поклонниками, и ее приняли. Она стала часто приходить ко мне с рулонами каких-то чертежей, и наконец развернула и с торжеством показала первое свое архитектурное произведение, несколько напоминающее дачную уборную. Я лицемерно восхитилась. Сама она была в большем восторге, чем после концертных оваций. Но скоро эта блажь прошла, и она вернулась к музыке.

Затем начались годы увлечения поэзией и публичным чтением стихов Хлебникова, Заболоцкого и других поэтов. Этой декламацией, пропагандирующей их творцов, она перемежала музыку на своих концертах. Но я ни разу не слышала, как она читает. Самой ей это чтение доставляло удовлетворение.

Знаю, что к своим концертам она готовилась очень тщательно. Мои друзья имели счастье (или несчастье) жить в первом этаже под ее квартирой - на полудачной Тимирязевской улице. С 10-ти часов вечера до 3—4-х часов утра со всей юдинской силой она повторяла одни и те же пассажи по сто раз. Соседи были ее поклонниками, но выдержать длительно ее упражнения было невозможно. Они взмолились, чтобы музыка кончалась не позже 12 часов, так как перестали спать. Мария Вениаминовна пришла в негодование и стала искренне их презирать за неуважение к ней и кощунственное отношение к музыке.

А у меня во время войны было действительное счастье работать с Марией Вениаминовной. Она преподавала тогда в Московской консерватории вокалистам, и там понадобились переводы на русский язык текстов хоралов Баха. Перевод должен был быть эквиритмичным, со всеми совпадающими ударениями, чтобы его можно было петь буквально как немецкий текст. При этом надо было учитывать еще характер гласных. Злоупотребление, скажем, звуком "у" давало бы завыванье. Мария Вениаминовна сама занималась со мной и объясняла и редактировала эти переводы.

Перевела я по ее рекомендации и текст хора в бетховенской Девятой симфонии, которая исполнялась в консерватории.

Еще воспоминание: мы встретились на первом исполнении Пятой симфонии Шостаковича. Маша с восторгом говорит: "Он нас всех поставил на колени.

Последние годы жизни Марии Вениаминовны омрачились катастрофой: она попала около площади Восстания под машину. Ей раздробило ключицу и пальцы руки. Казалось, что с исполнительской деятельностью все кончено. Но с невероятным терпением и мужеством она, преодолевая боль, лечится гимнастикой и массажем и понемногу начинает играть. Конечно, это не прежняя игра, но она играет. Мы сидим рядом на гражданской панихиде по Корнею Ивановичу Чуковскому, и она шепчет мне: "Я им предлагала играть, но они (устроители) отказали. - "Но как вы можете?" - спрашиваю я. - "Могу все, где можно пропустить больной еще палец". А он долго не поддавался лечению.

Она считала своим долгом играть на гражданских панихидах людей, которых любила и чтила. Так играла она, провожая в последний путь художника Льва Александровича Бруни, и мальчик - сын его, сказал матери: "Мария Вениаминовна так играет, точно папочкина душа летит.

Так торжественно и тихо играла она на панихиде академика Николая Иосифовича Конрада. Это была, кажется, последняя панихида, на которой она играла. Было это в Институте востоковедения. Так прощалась она с другом своим, художником Владимиром Андреевичем Фаворским, который оставил нам ее прекрасный портрет за роялем. Музыка была выражением ее строгой и чистой души.

Мария Вениаминовна не укладывалась в обычные житейские рамки, поэтому она и раздражала, и изумляла, и восхищала знавших ее людей, но сейчас и рамок этих нет. С нами остались только она сама и музыка.

 

Публикация Т. Бедняковой  http://vivovoco.rsl.ru/VV/PAPERS/BIO/YUDINA.HTM