Тимошенко и
Березин
Тарапунька и Штепсель
В пятидесятых
годах знаменитые эстрадные артисты Тарапунька и
Штепсель прилетели на гастроли в Чебоксары. На аэродроме их
встречали все члены правительства Чувашской республики, среди
которых стояла простоватого вида женщина в кожаном пальто.
Ее представили:
- А это - наш министр культуры.
Женщина протянула свою руку и застенчиво произнесла:
- Дуся...
На Тарапуньку працювало навіть КГБ
|
|
|
Сын
знаменитого артиста Юрия Тимошенко Парапуньки) Юрий Тимошенко рассказал
«Газете…» об отце.
Забавное
словечко «Тарапунька» - название речушки, затерявшейся в Полтавской области, -
и сейчас вызывает улыбку. Может, потому, что сегодня Тарапунька ассоциируется у
всех со всесоюзным любимцем Юрием Тимошенко. Рассказать об отце согласился сын
легендарного Тарапуньки - тоже Юрий Тимошенко.
С
марок - на иномарки
- Я
появился, когда отцу было 47 лет. Из каждого месяца родители лишь дней десять
проводили дома, остальное - на гастролях. И хотя отец не прилагал особых усилий
к воспитанию, но был для нас авторитетом. Он был очень увлекающийся человек:
мог за три месяца круглосуточной учебы выучить английский, мог, сорвавшись
среди ночи, отправиться к черту на рога за какой-нибудь редкой маркой. Марки
коллекционировал много лет, имел десятки альбомов, каталогов, наборы луп и
пинцетов. Потом он к ним вдруг охладел, сгреб все альбомы и без сожаления
продал какому-то частному коллекционеру: «У меня уже все марки Союза есть, так
зачем они мне?»
В
1979 году отец купил шестилетний «Крайслер» (первая на то время иномарка в
Киеве). Цвет «металлик», кондиционер и гидроусилитель - для киевлянина это
звучало как «запчасти инопланетного НЛО». Чтобы заполучить это авто, отцу
пришлось получить в Москве на него спецразрешение. И это при том, что машина
была из комиссионки - дипломаты оставляли свои подержанные машины, а советское
руководство продавало их по спекулятивной цене.
Такса
с выключателем под хвостом
Водил
он плохо. До того плохо, что однажды отцу в бок на тихом ходу въехал трамвай -
так он был невнимателен. Машина ему, похоже, была нужна, чтобы за ней
ухаживать, чинить. Еще до «Крайслера» для утоления всяких ремонтных страстей
был построен гараж- первая любовь отца. Там он пропадал, чиня предыдущую
машину - «Жигули» второй модели. Под гараж подгадывал и «Крайслер», обмеривая
его при покупке линейкой - «чтоб влез и чтоб не тесно». Доживи отец до наших
дней, то подолгу пропадал бы в строительных гипермаркетах - он питал страсть к
различным стройинструментам. Шурупы, гвозди, напильники, отвертки, стамески,
молотки и другие железяки разных калибров были у него аккуратно разложены по
ящичкам, с соответствующими ярлыками. Всяческих станков-верстаков было столько,
что, казалось, с их помощью можно запустить в космос какой-нибудь спутник.
Еще сохранилась довольно крепкая табуретка, вышедшая из-под отцовских рук, и
деревянный светильник в виде собаки-таксы с включателем... под хвостом.
Оборонка
помогала Тарапуньке
Недавно
познакомился с человеком, который рассказал занятную историю об отце. В свое
время он был резидентом КГБ в Штатах. Как-то Москва перед ним поставила задачу
найти... коленвал для «Крайслера». Вместе с приставленной наружкой, в поисках
дефицитной детали он доехал до самого Детройта. И только потом узнал, что эта
«спецоперация» была проведена для... Тарапуньки силами поклонников его таланта
среди советских КГБ-шников. В шок была повергнута вся контрразведка Америки.
Действительно,
купить в союзе запчасти к американской машине было невозможно. Тогда отец
сделал чертежи испорченных деталей и во время гастролей заходил на военные
заводы, показывал и просил сделать такие же запчасти. Ему не отказывали.
Половина советской оборонной промышленности работала на него. И вскоре он
получал посылки с любовно выточенными деталями. Автомобиль проездил до самой
смерти отца в 1986 году.
«Я
алкоголик, сэр!»
Отец,
в отличие от Березина, не боялся общения с «бывшими» - выходцами из СССР - и с
удовольствием встречался с ними за границей. По пути в Америку он как-то взял с
собой на сувениры 10 бутылок водки. Наши таможенники пропустили, а
американские заупрямились: «Только литр алкоголя». На что отец нашелся:
«Понимаете, я алкоголик, без водки не могу - ломает. Я приехал к вам на 10 дней
- по бутылке в день. А ваше виски пить не могу - организм не принимает». Таможенник
засмеялся и пропустил «алкоголика».
На
гастролях в обед отец обычно выпивал граммов 100 водки, спал после обеда и
потом шел на сцену давать концерт.
Тарапуньку
со Штепселем любили в Кремле, но у кремлевской публики всегда было барское
отношение к артистам. Выпив, к ним обращались как к придворным шутам: «А ну-ка
отмочи что-то смешное!» Отец с напарником по сцене Ефимом Березиным всегда
стремились избежать этой роли застольных «лабухов». Они, как Жванецкий, никогда
не ездили выступать по баням с портфелем.
Тарапунька
- это вам не Неру
Как-то,
поехав на Юг, отец остановился в гостинице. Прознав об этом, под окнами тут же
собралась такая громадная толпа, что остановился общественный транспорт. Начали
скандировать «Та-ра-пунь-ка!» Когда он появился на балконе, то утонул в
овациях, а зашедшая в номер администраторша, бросившись к балкону, крикнула:
«Вчерась приезжал Неру, так на него меньше реагировали!», на что ей кто-то тут
же парировал: «Ха, так то ж Неру, а это Тарапунька!»
Пряники
с молоком
Любимым
отцовским кушаньем были пряники с молоком. Даже решив худеть, отец «топтал» их
на ужин пачками. Я спрашивал: «А это что - не еда, что ли? Там же столько
калорий!» На что отец сердился и непедагогично отсекал: «Нет, это не еда. Иди в
ж...». Любил он простую еду: борщ, селедку, раков. О Березине же, напротив,
ходят легенды, что его жена, сопровождавшая его во всех гастролях, прежде чем
повести мужа в ресторан, всегда заходила туда загодя и просила: «Готовьте
Фимочке все без масла». Это неправда. В ресторанах Березин разве что просил:
«Вы когда будете лить мне борща, то взболтайте его немного - пусть жир
размешается. А то у меня будет изжога». Это была его максимальная звездная
причуда. Вообще, Тарапунька и Штепсель в жизни совсем не были похожи. Березин
- выверенный, осторожно-аккуратный, Тимошенко - взрывной, несдержанный. Вне
работы они редко встречались, не ходили в гости.
Казенные
подарки для Михалкова
Отец
был дружен с Сергеем Михалковым. Они часто разыгрывали друг друга. Как-то в
Ленинграде проходила декада искусств, и все деятели этих самых искусств жили в
«Астории», славящейся своей дорогой мебелью в номерах. У Михалкова как раз был
день рожденья. Он человек, мягко говоря, бережливый, а тут все его обступили:
«О, такой повод, давай, собираемся в ресторане!» - «Не-не, ребята, зачем в
ресторане? Давайте в номере, я себя плохо чувствую», - отвертелся Михалков и
накрыл в номере стол из бутылки «сухого» и десяти бутербродов. А подарки ему
несли шикарные: кто-то - старинную картину, Тарапунька со Штепселем -
напольные часы, кто-то - огромный фикус. Михалков в ответ покаялся и заказал в
гостиничном буфете икры с выпивкой. Наутро он пригласил плотника, чтобы
запаковать все крупногабаритные подарки. Тут с визгом прибежала горничная: «Что
вы делаете? Это картина из номера напротив, а часы -из номера Тарапуньки...»
«Москва.
Кремль. Тарапуньке и Штепселю»
К
отцу часто обращались за помощью - просили помочь с получением квартиры. Чтобы
«выбить» что-то, ему нужно было ходить на «паркетные встречи». Этот процесс
назывался «пойти продаться». В особо тяжелых случаях отец брал с собой
Штепселя. «Здоровенькі були» срабатывало как тайный пароль, и дело, как
правило, решалось положительно. Письма с просьбами на имя отца слали отовсюду.
Адрес указывали так: «Киев, Тарапуньке и Штепселю», или еще похлеще: «Москва.
Кремль. Тарапуньке и Штепселю».
«У
меня для вас только чердаки и подвалы»
Сейчас
в память об отце люди могу! видеть только мемориальную доску на доме по
Рейтарской, 20/24. Не так давно мы с матерью открыли «Фонд имени Юрия Тимошенко».
Цель - собрать средства, чтобы увековечить память легендарного дуэта: поставить
памятник, открыть музей.
Недавно
на пятачке Стрелецкой и Рейтарской собрались строить очередную многоэтажку. К
моему стыду, это была не моя инициатива - ко мне подошли ребята из «новых» из
дома напротив и предложили: «Давай договоримся, чтобы вместе дома тут
поставили памятник твоему отцу». На сессии райсовета приняли соответствующее
решение - спасибо депутату Шевченковского района Николаю Васильевичу Щербаку,
который один с пониманием отнесся к вопросу о памятнике. И вот решение
есть, а средств на него нет. И: спонсоров остался только хозяин находящейся
рядом пиццерии, потому что из-за памятника его заведение решили не сносить.
Все остальные вдруг остыли по этому вопросу.
Что
касается помещения под музей, то районные власти говорят одно: «У нас в
ведомстве только чердаки и подвалы. Тарапунька и Штепсель - такие уважаемые
люди, не можем же мы вам выделить подвал! Идите к Омельченко - все хорошее)
него!» И так по кругу.
Кстати:
Взносы
в «Фонд имени актера Юрия Тимошенко» на сооружение памятника и создание
музея вы можете перечислить на счет № 2600811947 в ООО АБ «Укргазбанк» МФО 320478,
код ЕГРП01 33156544, с указанием «Благотворительные пожертвования», тел. для
справок 442-42-79.
Виктория КУПЬКО, «Газета по-киевски»
Сегодня я часто слышу этот вопрос от молодых ребят и девушек, от
собственных внуков, от внуков моих друзей. И становится больно и обидно, хотя
прекрасно понимаю, что время - жестокий и неумолимый могильщик прошлых кумиров.
Но так не хочется с этим соглашаться, и если есть возможность продлить память о
них, то это надо, это необходимо делать.
Популярность Юрия Тимошенко и Ефима Березина была поистине всенародной. С ними
здоровались на улицах, приглашали в гости, штурмовали концертные залы, в
которых они выступали. В детских садиках малыши распевали:
До-ре-ми-фа-соль-ля-си,
Ехал Штепсель на такси,
Тарапунька прицепился
И бесплатно прокатился.
Им присылали бракованные изделия ("Покритикуйте бракоделов!"),
умоляли помочь вернуть мужа, который ушел к соседке Дашке ("Вас он
послушает!"), требовали "выдать" зарвавшемуся президенту Америки
("Как вы умеете!"). Приходили телеграммы с трогательно-наивным
адресом: "Москва, Кремль, Тарапуньке и Штепселю". И самое забавное -
эти телеграммы доходили до адресатов.
Их дружба была уникальной: пятьдесят лет вместе, и в жизни и на эстраде. Оба
окончили Киевский театральный институт, оба прошли всю войну, от Киева до
Берлина. Вернувшись, поехали в Москву на Всесоюзный конкурс артистов эстрады,
стали лауреатами, победно зашагали от успеха к успеху и до конца творческого и
жизненного пути уже не расставались. Причем, это при полярно противоположных
характерах: Тимошенко - взрывной, увлекающийся, рискующий, неуправляемый и
непредсказуемый, большой ребенок, любимым блюдом которого были бублики с
молоком. Березин - спокойный, сдержанный, мудрый и рассудительный, преданный
муж и заботливый отец, напрочь избегающий авантюр. Тимошенко, если кем-то или
чем-то увлекался, то бурно, стремительно, без удержу: женщинами, марками,
детективами. Мог запойно учить английский, днем и ночью, и выучить за три
месяца. Мог бросить все дела и лететь в Иркутск за какой-нибудь редкой маркой.
Марки он коллекционировал много лет, имел десятки альбомов, каталогов, наборы
луп и пинцетов. Приехав на гастроли в какой-нибудь город, не позавтракав, сразу
мчался разыскивать общество филателистов. У него была одна из лучших коллекций
в Украине. Потом вдруг резко охладел к маркам, потерял к ним интерес, продал за
полцены - увлекся автомобилем. Машину решил купить у кого-нибудь из иностранных
дипломатов, которые возвращались на родину. Но для этого требовалось специальное
разрешение ЦК партии. Он его получил и купил огромный черный "додж",
длинный, как аргентинский сериал: когда этот агрегат разворачивался, он
перекрывал не только проезжую часть, но и тротуары.
Гараж для этого чудовища Тимошенко строил около полугода, вместе с такими же
фанатиками, которые рядом с ним запойно сверлили, рубили, паяли, потом
благоговейно залезали под машину и долго там что-то ковыряли, испытывая при
этом технический оргазм. Тимошенко потратил на строительство гаража весь свой
отпуск. Все выходные дни и все деньги. У него было такое количество
инструментов, станков, верстаков, сварочных аппаратов, что с их помощью можно
было запустить в космос какой-нибудь спутник.
- Ну, где замок? Как открывать? - "подначивал" он меня, когда я
впервые посетил эту "стройку века". На воротах не было ни скобы, ни
замочной скважины. - Вор с ума сойдет, правда?.. Ну, ищи, ищи!
Счастливый при виде моей растерянности, он, как фокусник, сделал элегантный
жест, куда-то подсунул руку, где-то что-то нажал и... заиграла музыка, ворота
стали раздвигаться, от стены откинулся диванчик, розовым светом засиял бар с
выпивкой и посудой, зажглись плафоны на потолке, осветив пол, покрытый цветным
линолеумом...
- Ну, как тебе? Как? - нетерпеливо допытывался он.
- Потрясающе! - искренне восхитился я. - Только машина здесь лишняя.
- Я уже об этом тоже подумываю, - признался он.
Что касается Ефима Березина, то все свободное время он посвящал заботе о
родственниках. Утесов когда-то сказал: "Одесситы считают меня одесским
консулом в Москве". А родственники Березина считали его полномочным послом
в Киеве. Родственники исчислялись легионами: половина Одессы и четверть
Кишинева. Кому-то не давали квартиру, кого-то уволили с работы, кого-то не
приняли в институт, кому-то досталось не то место на кладбище... С утра до
вечера Березин звонил, писал письма, ходил на приемы к министрам - выполнял
задания родичей. Но больше всего он, любящий еврейский сын, заботился о папе и
маме. Избалованные его вниманием, они были очень требовательны, иногда до
комического. Вспоминаю, как Фима однажды отправлял папу, гостившего у него,
обратно в Одессу. Уже много лет подряд для родителей всегда бронировались места
только в вагонах СВ. Но на этот раз Березин извиняясь сообщил:
- Понимаешь, папа, ни одного СВ. Мне дали в мягком вагоне и пообещали положить
тебе дополнительный матрац, две подушки и еще одно одеяло.
- Ладно, - сказал папа с нескрываемой обидой, - так я помучаюсь одну ночь.
Естественно, знаменитый сын-артист был гордостью родителей и предметом зависти всей
Одессы. Если у мамы случались какие-то осложнения, она сразу бросала в лицо
обидчику:
- Знаете, кто я? Я - мама Штепселя!
Березин знал об этом, стеснялся и взывал к ее сдержанности.
Однажды он поехал в Одессу повидаться с родными. Подъезжая к перрону, увидел
собравшуюся толпу вокруг его мамы, которая жестикулировала и указывала на
приближающийся поезд. Когда они сели в такси, он взмолился:
- Мама, я же просил тебя не устраивать митинги!
На что она совершенно искренне ответила:
- Фимочка! Они меня узнают!
Когда они были на гастролях, Саша, старший сын Тимошенко, посадил компанию
друзей в папин "додж" и прокатил их по Киеву. В двигателе не было
охлаждающей жидкости и часть деталей сгорела. Купить запчасти к американской
машине в то время было невозможно. Тогда Тимошенко сделал чертежи всех
испорченных деталей и во время очередных гастролей в каждом городе шел на
военный завод, показывал чертежи и просил сделать эти запчасти. Его любили, ему
не отказывали и самым высокопрофессиональным мастерам поручали это
ответственное задание. Половина оборонной промышленности СССР работала на
Тимошенко, и через месяц в Киев полетели посылки из разных концов страны с
любовно выточенными деталями для "доджа".
Если бы вдруг потребовалось найти живое воплощение формулы "национальный
по форме, социалистический по содержанию", то это был бы Юрий Тимошенко,
знаток украинского фольклора, который постоянно тянулся к русской культуре,
восхищался мелодичностью грузинских песен, изяществом армянской архитектуры,
графикой прибалтийских художников, обожал узбекские манты и еврейскую
фаршированную рыбу. Расул Гамзатов когда-то пошутил: "Выступление
Тарапуньки и Штепселя для меня - праздник дружбы народов".
Тимошенко люто ненавидел национализм во всех проявлениях, высмеивал его и в
повседневной жизни и на эстраде. Одного киевского деятеля культуры, из которого
сочился антисемитизм, публично обозвал "национальным по форме, дураком по
содержанию". Другому - в Москве, на Декаде украинского искусства, в фойе
гостиницы, за слово "жид" влепил такую оплеуху, что тот свалился на
пол.
Ехали они на эту декаду в штабном вагоне, в котором находилось только высокое
начальство и все народные артисты. Начало декады совпало с окончанием
студенческих каникул. На какой-то станции к ним в вагон проскользнул студент,
"зайцем" возвращавшийся в Москву. Тимошенко приветливо заговорил с
ним, вспомнил свой институт, пошутил по поводу вечного студенческого
безденежья. Спросил: "Конечно, хочешь есть?" и, не дожидаясь ответа,
пошел в буфет за продуктами. Когда он вернулся, нагруженный пакетами, студента
уже не было: по требованию какого-то вельможного чиновника проводник на первой
же остановке выдворил "зайца", ехавшего "не по рангу". На
Тимошенко страшно было смотреть, это было то состояние, когда он становился
неуправляемым. Довести его до этого могли только обида и несправедливость. Он
чуть не выломал дверь в купе, где заперся перепуганный чиновник, бился о
закрытую дверь и кричал:
- Выйди! Я хочу посмотреть в твои глаза!.. Ведь он хотел есть! Ты выгнал
голодного человека!.. Ты молодость свою выгнал!
С трудом удалось успокоить его и оттащить от избитой двери.
С Тимошенко связано много такого рода шумных и скандальных историй. Однажды их
пригласили на гастроли в Англию и Шотландию, и правительство Украины дало
"добро". Для того времени это было чрезвычайным происшествием. Друзья
радовались, поздравляли, враги завидовали. Артисты за два месяца вызубрили всю
свою программу на английском, оформили документы, оставалось получить подпись
секретаря райкома. Тот их приветливо принял, стал рассматривать бумаги и вдруг
спросил:
- Юрий Трофимович, Ефим Иосифович, а почему вы еще не члены партии? Нехорошо.
Это была роковая фраза. Тимошенко вскочил, подошел к столу, склонился над
хозяином кабинета и стал выкрикивать ему прямо в лицо:
- Вы оскорбляете нас этим вопросом! Пока в вашей партии такие личности, как
Котенко, Гончаров, Иваненко, не смейте звать туда порядочных людей! Выгоните из
партии всех подонков и тогда мы сами к вам придем!
Березин потом рассказывал: "Юра орал на него, а я сидел и думал:
"Всё, уже никто никуда не едет". Он оказался прав - гастроли
отменили.
Естественно, такое поведение вызывало нелюбовь и злобу у советских и партийных
клерков. Разделаться с популярными и любимыми народом артистами было трудно, но
там, где появлялась возможность, им делали и мелкие и крупные пакости.
Например, в год, когда и тому и другому исполнялось по шестьдесят, оба были
представлены к званию "Народный артист СССР". Подготовленные
"Укрконцертом" документы пошли по инстанциям и... потерялись. Друзья
и сослуживцы негодовали, пытались выяснять, протестовать, но Тимошенко
потребовал все это прекратить: "У нас уже давно есть самые народные
звания: Тарапунька и Штепсель". Очень не любил он помпезных
"правительственных" концертов и под любым предлогом избегал участия в
них. Однажды, за день до такого концерта в Киеве, вдруг улетел в Алма-Ату на
съемку какого-то эпизода. В другой раз, уже в Москве, явился с опухшей
перевязанной щекой: оказалось, что ему давно надо было вырвать больной зуб, но
он дотянул до дня концерта. Он добился своего, от выступления освободился, но
Березин его огорчил: "Чудак! Тебе ведь на все концерты зубов не
хватит"
Конечно, во многих "правительственных" концертах приходилось
участвовать, особенно, во времена Хрущева: ходили слухи, что они с Хрущевым
большие друзья. Когда Тимошенко об этом спрашивали, он с нарочитым смущением
отнекивался, что еще более подтверждало эту версию. Такие слухи помогали при
прохождении их интермедий через Главлит: цензоры боялись связываться с друзьями
премьера. После второй женитьбы Тимошенко обратился в Горсовет с просьбой о
предоставлении квартиры. Ему отказали, причем грубо, по-хамски. Он не стал
никому жаловаться, вместе с новой женой уехал в свою родную Полтаву, зашел к
директору местной филармонии и сказал, что поскольку ему в Киеве негде жить, он
решил переехать в Полтаву и работать в Полтавской филармонии. Ошалевший от
радости директор тут же издал приказ о приеме на работу нового артиста,
помчался с этой новостью в обком, где тут же было принято решение о
предоставлении Юрию Тимошенко шикарной трехкомнатной квартиры. В это время в
Киеве забили тревогу, предстояли гастроли в Москве и Ленинграде, шла регулярная
реклама, все билеты были давно проданы. Директор Укрконцерта позвонил в
Полтаву, разыскал Тимошенко, напомнил о гастролях.
- Я не смогу поехать в Москву, - ответил Юрий. - Я - артист Полтавской
филармонии, у меня гастроли в Сосновке и Пятихатке.
Затем позвонил министр культуры:
- Юрий Трофимович, вы подводите Украину!
- Почему? Я работаю в украинском городе Полтава, в украинской Полтавской
филармонии, выступаю в украинских селах. Меня здесь ценят, любят, наконец, у
меня здесь есть, где жить, в отличие от Киева...
Как вы понимаете, скрипя зубами, квартиру в Киеве ему немедленно предоставили.
Но клевать продолжали: за независимое поведение, за дерзкие высказывания и,
главное, за "искажение" украинского языка. До блюстителей языковой
чистоты никак не доходило, что именно "суржик", русско-украинский
коктейль делает Тарапуньку и Штепселя понятными в любой республике огромной
страны. И еще им очень не нравилось, что двум знаменитым украинским артистам
пишут два
"ненациональных" писателя - я и Роберт Виккерс, ныне покойный.
Сколько раз им намекали, "подсказывали", требовали поменять авторов,
но они стояли насмерть. Отчаявшись уломать упрямцев, один из высоких чиновников
на полном серьезе принял "соломоново решение": пусть для Штепселя
по-русски пишут Виккерс и
Каневский, а для Тарапуньки украинские фразы будут сочинять украинские
писатели!..
Сейчас все это кажется смешным, придуманным, невероятным, а тогда это была
повседневная реальность: скопище перестраховщиков, антисемитов,
непрофессионалов. Особенно они боялись даже намека на критику. Сатире был
поставлен боевой заслон из твердолобых редакторов с авторучками наперевес.
Провалит какой-нибудь чиновник сбор утильсырья или не откроет вовремя
погребальную контору - за это его в редакторы: мол, последняя инстанция, не
справишься - тогда, как говорил мой южный приятель, выгоним "из
везде". И эти блюстители нравственности старались: инструкции специальные
заучивали наизусть, курсы повышения бдительности проходили, специальную
программу разработали, как сатиру "не пущать", из трех пунктов.
Первый: "Не смешно". Если же читатели или слушатели все же смеялись,
то в ход шел второй аргумент: "Это не наш смех". Когда же ценой
огромных коллективных усилий удавалось доказать, что смеются именно нашим,
самым здоровым, диетическим смехом, тогда на головы неугомонных обрушивали
последнее обвинение, убойное, зубодробильное: "Народу это не надо".
Тут уже все, бороться было бессмысленно: против народа не попрешь!.. Вот и
покидали сатиру донкихоты, уставшие от борьбы с ветряными мельницами. Даже
Салтыковы-Щедрины в те годы переквалифицировались: Салтыковы снимали фильмы, а
Щедрины писали музыку.
И вот в это кошмарное время узаконенной шизофрении, два друга, два патриота,
два артиста оставались верны своему благородному и не всегда благодарному
призванию: помогать, обличать, высмеивать. Ведь это надо заслужить, чтобы
спустя много лет, даже сегодня еще можно услышать: "Нет на вас Тарапуньки
и Штепселя!"
Они биологически чувствовали смешное, их программы были перенасыщены юмором, но
им все время казалось мало, они требовали еще и еще, выжимая из нас максимум.
После работы с ними мои мозги напоминали досуха выкрученное белье. Иногда я,
совершенно "обезвоженный", пытался хитрить: "Тут легко дожать в
исполнении". Но этот номер не проходил:
- Извини, но актерство - это уже наша забота. А вы напишите так, чтобы дворник
прочитал и люди хохотали.
И еще у него был любимый афоризм, который мы с Виккерсом возненавидели:
"Две полушутки - это еще не шутка". Во время работы над очередной
пьесой все время ворчал: "Так, как в прошлый раз, никогда не
напишем". Перед каждой премьерой впадал в панику: "Плохо! Бездарно!
Не смешно! Провалимся!". И только горячий прием зала успокаивал его и
вселял веру в нашу работу. Но все равно, садясь за новую пьесу, снова мрачно
предрекал: "Так, как в прошлый раз, никогда не напишем!". Работа с
ними была для меня великой школой, она научила предельной краткости, точному
диалогу, парадоксальному мышлению. Они часто выступали за границей, приходилось
за короткий срок выучивать все интермедии на других языках. Спасала
поразительная память Березина. Он запоминал тексты и свои, и партнера. Когда
Тарапунька вдруг начинал запинаться, Штепсель немедленно приходил на помощь:
"Ты хочешь спросить..." и бойко проговаривал вопрос Тимошенко.
"Да, да, именно это я и хотел спросить!" с облегчением подтверждал
тот, и Штепсель весело отвечал сам себе.
Однажды был такой случай: в 1955 году, они, еще молодые артисты, были
приглашены в Кремль на встречу Нового года. Это вообще была первая встреча
правительства с артистами. Понятно, все очень волновались, и они, и дирекция, и
министр. Сшили вечерние костюмы, заказали специальную интермедию. Пока ее
принимали, пока утверждали, они не успели выучить. Решили учить в самолете.
Только взлетели, Тимошенко потребовал: "Вынимай, будем репетировать".
И вдруг у Березина побежали мурашки по позвоночнику: интермедия осталась дома,
на письменном столе. По тому, как он побледнел, всем все стало ясно. Наступила
гнетущая пауза, его даже не ругали, не упрекали, все были просто парализованы.
Березин ушел в хвост самолета, вспоминал, записывал. Через полчаса вышел и, как
ни в чем не бывало, обратился к партнеру: " Ну, чего сидишь - давай
репетировать!". Все вспомнил: и свои фразы, и его.
В памяти выплывает тяжелое воспоминание - похороны Тимошенко. Он лежал в
красном гробу, в киевском Доме актера, улицы были запружены народом, движение
перекрыто - киевляне прощались со своим любимцем. Раздавленный горем, мгновенно
постаревший, подошел к нему Березин, постоял молча, потом выдавил из себя: -
Так много хотел тебе сказать на прощанье, но... Прости, Юра, я впервые забыл
свой текст...
Как я уже упоминал выше, Тимошенко и Березин прошли всю войну вместе с военным
ансамблем, из которого вышли такие известные личности, как композитор Марк
Фрадкин, балетмейстеры Павел Вирский, Александр Сегаль, Борис Каменкович,
артист Борис Сичкин... В образах повара Галкина и банщика Мочалкина они пели
озорные частушки, в сатирических интермедиях издевались над фашистами. После
войны был создан оргкомитет, который возглавили Тимошенко и Березин. И все
участники ансамбля раз в два года собирались в Киеве на спортплощадке Дома
офицеров. Как когда-то, выстроившись по росту, делали перекличку, потом за
дружеским столом вспоминали былое, смеялись над забавными случаями из фронтовой
жизни, поминали павших, хором пели "Ой, Днипро, Днипро" - песню,
рожденную в ансамбле. Здесь же, на спортплощадке, через много лет
фронтовик-генерал, начальник военкомата, вручал им, уже народным и заслуженным,
медали "За оборону Киева", "За освобождение Варшавы".
"За взятие Берлина"... Увы, с каждым годом все меньше и меньше
ветеранов собиралось в Доме офицеров, все больше и больше бывших ансамблистов
не отзывалось во время переклички. С 1986 года перестал откликаться и Юрий
Тимошенко.
Вспоминаю один смешной случай. Тимошенко много курил. Когда мы работали над
пьесой, выгоняли его на балкон. Однажды повели его к прославленному
гипнотизеру, чтобы тот отучил от вредной привычки. Гипнотизер усадил пациента в
кресло, велел закрыть глаза и стал делать пассы, приговаривая:
- Вы спите... Вы спите... И понимаете, что курить вредно... Курить вредно...
Курить вредно... И пить вредно...
Тимошенко открыл глаза и потребовал:
- Про пить - не надо!
Когда-то, в день его 60-летия, я написал шутливые стихи, которые заканчивались
такими строчками:
Тебя всегда любил народ
За дерзкий смех, за ум свободный.
Встать, Шут идет!
Встать, Шут идет!
Встать!
Шут идет
Народный!
Эти строки в равной мере относятся и к его верному партнеру, другу и соратнику
Ефиму Березину.